Курбан Саид – Али и Нино (страница 41)

Со мной она вела себя надменно и даже немного жестоко: мужчина, не способный произвести на свет ребенка, покормить его грудью или даже перепеленать. Я проводил дни в министерстве, а она снисходительно звонила мне, чтобы поведать о великих событиях и поступках:

– Али-хан, Куколка смеется и протягивает ручки к солнцу. Куколка – очень смышленая, Али-хан. Я показала ей стеклянный шарик, и она разглядывала его.

– Послушай, Али-хан, Куколка водит пальчиками по животику. Она очень талантлива.

Пока Куколка водила пальчиками по животу и оживленно следила за стеклянным шариком, в далекой Европе играли в игры с границами, армиями и государствами. Я знакомился с отчетами на рабочем столе и рассматривал карты со спорными будущими границами. Таинственные мужчины с труднопроизносимыми именами собрались в Версале, чтобы решить судьбу Востока. Победителям безнадежно пытался противостоять лишь один седовласый турецкий генерал из Анкары. Даже несмотря на то, что европейские державы признали наш Азербайджан суверенным государством, я не мог разделить восторгов Ильяс-бека. Мне даже неловко было разочаровывать его новостями о том, что английские войска будут скоро навсегда выведены с территории нашей суверенной республики.

– Теперь-то мы уж навсегда освободимся от гнета, – кричал он радостно, – на нашей земле не останется больше иностранцев!

– Послушай, Ильяс-бек, – сказал я, подведя его к карте, – нашими настоящими союзниками должны быть Турция и Иран, которые сейчас бессильны. Мы повисли в воздухе: с севера на нас давят сто шестьдесят миллионов русских, жаждая поживиться на нашей нефти. Пока англичане находятся здесь, ни один русский, красный или белый, не осмелится пересечь наши границы. Но стоит англичанам покинуть нашу территорию, на защиту страны сможем встать лишь ты, я да немногочисленные войска.

– Ничего, – оптимистично качал головой Ильяс-бек. – Зато у нас есть дипломаты, которые заключат дружественные союзы с русскими. Армии нужно заниматься другими делами. Отсюда, – указывал он в южном направлении, – мы должны подойти к границе с Арменией. В этой области нас подстерегает беда. Уже есть приказ министра военных дел генерала Мехмандара.

Пытаться убедить его, что дипломатия может сработать лишь при наличии умело сформированных военных сил, было гиблым делом. Английские войска ушли из города, на улицах развевались праздничные флаги, а наши войска следовали к армянской границе. На станции Ялама, находящейся на границе с Россией, остался лишь пограничный патруль и несколько дипломатов. В министерстве велись переговоры с красными и белыми русскими, а отец вернулся в Иран.

Мы с Нино провожали его в порту. Он с грустью посмотрел на нас, даже не спросив, собираемся ли мы приехать к нему.

– Что ты будешь делать в Иране, отец?

– Может, снова женюсь, – выдал он. Затем церемонно расцеловал нас и задумчиво добавил: – Я иногда буду навещать вас, а если это государство когда-нибудь развалится, можете рассчитывать на мои имения в Мазандаране.

Он ступил на сходню и долго еще махал нам, старой крепостной стене, Девичьей башне, городу и степи, которые постепенно исчезали из виду.

В городе было жарко, и ставни в министерстве закрывались лишь наполовину. Приходили русские делегаты с пресытившимися и хитрыми лицами. Они быстро и равнодушно подписывали бесконечное соглашение, состоящее из пунктов, столбцов и сносок.

Улицы были покрыты пылью и песком, а горячий ветер гонял в воздухе клочки бумаги. Родители Нино уехали на лето в Грузию. В Яламе по-прежнему оставался пограничный патруль и несколько дипломатов.

– Асадулла, – обратился я к министру, – по ту сторону Яламы стоят тридцать тысяч русских.

– Знаю, – мрачно ответил он. – Наш городской военачальник считает, что это всего лишь сговор.

– А если он ошибается?

Министр раздраженно посмотрел на меня:

– Мы можем только заключать соглашения. Все остальное – в руках Аллаха.

У здания парламента стояли верные часовые со штыками наголо. Внутри здания спорили политические партии, а на окраинах русские рабочие угрожали забастовками в случае, если правительство запретит экспорт нефти в Россию. Кофейни были переполнены читающими газеты или играющими в нарды мужчинами. На горячих пыльных улицах детвора устраивала потасовки. Город томился под палящими лучами солнца, а с минарета слышался призыв к молитве:

– Вставайте к молитве! Вставайте к молитве! Лучше молиться, чем спать!

Я не спал, а всего лишь лежал на ковре с прикрытыми глазами. Меня не покидало страшное видение: пограничная станция Ялама, находящаяся под угрозой тридцати тысяч русских солдат.

– Нино, – произнес я, – в городе жарко. Куколка не привыкла к жаре, а тебе нравятся деревья, тень и вода. Не хочешь съездить на лето к родителям?

– Нет, – сурово ответила она. – Не хочу.

Больше я не произнес ни слова, но Нино задумчиво нахмурила бровь:

– Мы могли бы отдохнуть вместе, Али-хан. Да, в городе жарко, но твое имение в Гяндже окружено деревьями и виноградниками. Давай поедем, там ты будешь чувствовать себя дома, а Куколка сможет нежиться в тени.

Я не мог не согласиться. Мы сели в поезд, на вагонах которого красовался герб нового Азербайджана, и по длинной широкой пыльной дороге прикатили на нем в Гянджу.

Церкви и мечети были окружены низкими домами. Высохшая река отделяла мусульманский квартал от армянского. Я показал Нино камень, к которому вражеские русские пули сотню лет тому назад пригвоздили моего прадеда Ибрагима. В реках, окружавших наше загородное имение, высунув лишь голову, неподвижно лежали буйволы. В воздухе стоял запах молока, а виноградины в садах были размером с коровий глаз. Головы крестьян были выбриты на макушке и разделены пробором спереди. Маленький домик с деревянной верандой был окружен деревьями. При виде лошадей, собак и кур Куколка рассмеялась.

Мы распаковали вещи, и мысли о министерстве, соглашениях и станции Ялама покинули меня на несколько недель. Мы лежали в траве. Нино жевала горькие стебельки, подставляя солнцу свое ясное и умиротворенное, как небо над Гянджой, лицо. Ей исполнилось двадцать лет, и она оставалась все еще слишком тонкой по восточным меркам.

– Али-хан, эта Куколка – моя. В следующий раз родится мальчик, и он будет твоим.

Затем она стала подробно планировать будущее ребенка, которое включало теннис, Оксфорд, курсы английского и французского языка, общее европейское образование. Я не сказал ни слова. Куколка была еще слишком маленькой, а у Яламы стояли тридцать тысяч русских. Мы играли на лужайке и обедали на коврах, расстеленных на траве в тени деревьев. Нино плескалась в речушке неподалеку от лежавших буйволов. Нас пришли навестить крестьяне с маленькими круглыми шапочками на голове. Они поклонились своему хану и передали корзинки с персиками, яблоками и виноградом. Мы не читали никаких газет и не получали писем. Мир для нас заканчивался на границах нашего имения и казался таким же прекрасным, как и в Дагестане.

Однажды поздним летним вечером, когда мы сидели в комнате, послышался дикий конский топот. Я вышел на веранду. С коня спрыгнул худощавый мужчина в черной черкеске.

– Ильяс-бек! – выкрикнул я и бросился к нему с объятиями.

Он не ответил. Лицо его при свете керосиновой лампы казалось мертвенно-бледным.

– Русские ворвались в Баку, – спешно сообщил он.

Я кивнул, как будто предчувствовал это. Нино стояла за моей спиной.

– Как это случилось, Ильяс-бек? – услышал я ее слабый возглас.

– Ночью из Яламы прибыли поезда с русскими солдатами. Они окружили город и заставили сдаться парламент. Все министры, которым не удалось убежать, арестованы, а парламент распущен. Русские рабочие объединились со своими соотечественниками. Солдат в городе не было, а армия затерялась где-то на армянской границе. Я собираю партизанский отряд.

Я обернулся. Нино вернулась в дом, слуги впрягли коней в карету. Она собирала вещи, тихо беседуя с Куколкой на языке своих предков.

Мы поехали полями. Ильяс-бек сопровождал нас верхом. Вдалеке светились огни Гянджи, и в какой-то момент я почувствовал, как прошлое и настоящее сливаются в единое целое. Я смотрел на Ильяс-бека с кинжалом на боку, бледного и сосредоточенного. Нино сидела невозмутимо и горделиво, как несколько лет тому назад на дынном поле в Мардакяне.

Мы приехали в Гянджу посреди ночи. На улицах толпились люди со взволнованными и напряженными лицами. Солдаты с ружьями наготове стояли на мосту, разделявшем мусульманский и армянский кварталы. Фонари проливали свет на азербайджанское знамя, развевавшееся на балконе правительственного здания.

…Я сидел, прислонившись к стене большой гянджинской мечети, с тарелкой супа в руке и разглядывал усталых солдат, развалившихся во дворе. Рявкали пулеметы, их злобный шум доносился до самого двора мечети. Азербайджанская Республика доживала свои последние дни. Передо мной лежала тетрадка, которую я торопливо заполнял строчками, чтобы еще раз зафиксировать прошлое.

Восемь дней тому назад в нашей маленькой гостинице в Гяндже происходило следующее.

– Ты сумасшедший! – вскричал Ильяс-бек.

Было три часа утра. Нино спала в соседней комнате.

– Ты сошел с ума, – повторил он, расхаживая по комнате.

Я сидел за столом, и мнение Ильяс-бека меня интересовало в этот момент меньше всего на свете.