Купава Огинская – Прирученное Бедствие II (страница 8)
– Это что?
– Водные лилии*, – произнес Йен. Освободив себе место, он сел на край постели. У его ног, собранные в покрывало, лежали еще несколько десятков таких же бумажных цветков. – Тебе же понравилась камелия. Я подумал, что эти тебе тоже понравятся. Они красивые.
_________________________________________________________________________
Потому что мне не нравится, как звучит «водяные лилии».
Водяная лилия (так же – Кувшинка) на языке цветов:
«Чувства в моей душе бушуют». Кувшинку дарит человек, который хочет убедить вас, что он – ваша «половинка». Даритель просит довериться ему и обещает быть нежным и заботливым.
_________________________________________________________________________
– Но зачем так много?
Йен пожал плечами. Он и сам не до конца понимал, зачем делал все это.
– Просто мне хотелось тебя удивить. И порадовать. Но я не знаю, что нужно делать. Ты никогда ни о чем не просишь. Дорогие наряды не делают тебя счастливее, от украшений ты отказалась…
Я чувствовала осуждение в его голосе и даже испытывала некоторую вину. От украшения я не только отказалась, но и отчитала Йена, когда он, сияющий, весь в предвкушении, притащил мне ослепительно прекрасный гарнитур из синего турмалина. Полный комплект.
Тогда я отказалась от подарка, заявив, что он слишком дорогой и обременительный. К тому же, я никогда не носила украшения и не была уверена, что вообще их люблю.
– И сколько их? – я двумя пальцами коснулась белого лепестка.
– Сотня. Хотел сделать больше, но очень уж не терпелось тебе их показать.
Первым порывом было наворчать на него. Сказать, что лучше бы он потратил это время на отдых, что одного цветка вполне хватило бы. Что мне не нужно ничего, чтобы чувствовать себя счастливой.
Я и так чувствовала себя счастливой. Несмотря на сложную ситуацию, неясное будущее и изредка накатывающее, удушающее отчаяние, большую часть времени я была счастлива. Даже засиживаясь допоздна в квартире магистра и с трудом засыпая, я была полностью довольна своей жизнью. Потому что теперь в ней появился тот, кого так не хватало все шесть лет…
– Йен, – я хотела наворчать на него, но смогла выдавить из себя лишь тихое, – спасибо.
Он старался для меня и я это ценила. Даже если не считала, что заслуживаю.
– Можно, я останусь?
– Что?
Йен пожал плечами, очертания белой нательной рубахи в темноте были хорошо видны, чтобы я могла заметить любой его жест.
– Весь день ты проведешь с Келом. Я буду скучать. – он потянулся ко мне. Медленно, неуверенно, ожидая моего решения.
– Хорошо.
Цветы зашуршали, опадая на пол, некоторые из них, я была уверена, смялись и затерялись в складках одеяла. Амелию утром ждал неожиданный и не то, чтобы приятный сюрприз.
Йен обнял меня, подмял под себя, устраиваясь так, чтобы положить голову мне на плечо. Вздохнул длинно и облегченно, будто сбросив с плеч большой груз.
Он был холодный и твердый, как кусок льда, но я знала, что со временем, Йен отогреется и его мышцы расслабятся. Нужно было только немного подождать.
И я ждала, перебирая его волосы, пропуская жесткие пряди сквозь пальцы.
– Шани?
Тихий шепот теплым дыханием коснулся плеча, проникая под тонкую ткань ночной сорочки.
– Что?
Йен молчал. И я решила, что это был один из тех случаев, когда ему просто нужно услышать мой голос, чтобы убедиться, что я правда здесь. Но спустя несколько минут, он заговорил, приняв для себя какое-то решение:
– Мне не нравится, когда мы не вместе и я не знаю что с тобой происходит. Я постоянно скучаю и беспокоюсь. Иногда мне кажется, что лучшим решением было бы запереть тебя в этой комнате, чтобы точно знать где ты, и всегда быть с тобой. – он вздохнул. – Но я знаю, что ты меня за это возненавидишь… Ты ведь возненавидишь?
Йен снова это делал: проверял, как много я готова ему позволить. На этот раз открыто и даже нагло.
Когда он был такой ласковый и послушный, я забывала, как груб и жесток он был с девушкой из имперской канцелярии; и как равнодушно рассказывал о том, что покалечил Гарибальда. Эти шесть лет безвозвратно изменили его, чем дольше я была рядом, тем отчетливее это понимала.
Как понимала и то, что никогда не смогу от него отвернуться. Но точно должна буду проявить строгость и даже жесткость в некоторых ситуациях. В такой, как, например, эта…
Затаив дыхание, Йен ждал моего ответа. Едва ли он верил, что я по доброй воле соглашусь стать узницей его нездоровых намерений, но все равно, как будто, на что-то надеялся.
– Да. – сказала я. – Наверняка, возненавижу.
Он дрогнул.
– Не хочу, чтобы ты меня ненавидела.
Я взъерошила его волосы. Этот разговор мне не нравился.
– Тогда не делай глупостей. – велела я. – И давай уже спать. Нас ждет сложный день.
Йен тихо рассмеялся. После возвращения он часто смеялся.
– Шани, я тебя люблю. Полюби и ты меня. – после недолгой тишины, в которую уместилось два удара моего сбившегося сердца, он едва слышно и жалобно добавил: – Пожалуйста…
– Но я же люблю тебя.
– Как и Кела.
– Конечно, мы же семья. – я завозилась, ощущая странное напряжение, появившееся между нами, попыталась сбросить Йена, но он лишь сильнее в меня вцепился. Зарылся лицом в сорочку.
– Ох, Шани… – вздохнул он. И глухо спросил, не поднимая головы. – А замуж за него ты бы пошла?
– С ума сошел? Он мой брат! – я потянула его за волосы, желая заглянуть в глаза, но Йен только сильнее вжался лбом в мое плечо. – Что ты опять себе там надумал? У меня есть только ты и Кел. Ближе вас нет никого.
– А пекарня?
Я вспомнила мистрис, девочек, запах свежей выпечки… Неожиданно желудок свело от желания съесть знаменитую вертушку с корицей, приготовленную по секретному рецепту семьи Брэгдан.
– Они тоже мне дороги. Но это другое. Не такое… тяжелое чувство.
Йен что-то промычал. Было неясно, удовлетворил его мой ответ, или сделал только хуже. Он просто расслабился и затих, оставив меня гадать, что же это все значило.
Рассвет я встречала с тяжелой от мыслей и недосыпа головой.
Образ того Йена, которому приходилось делить комнату с Келом, и который ушел с альсами, чтобы защитить нас, постепенно забывался. На его смену пришел этот напористый и уверенный Йен, с неприглядными тайнами в прошлом. Ожесточившийся, но, одновременно, все еще ласковый и по-мальчишечьи легкомысленный.
Такого повзрослевшего и изменившегося, я все еще его любила. Я знала это. Как знала и то, что никогда не смогу любить его так, как ему необходимо. Не потому что не хотела, ради Йена я готова была сделать что угодно, просто не знала как это сделать.
А Йен не мог объяснить, что именно ему нужно.
Я не чувствовала правую руку и плечо, на которой он все еще лежал. Казалось, за всю ночь, Йен даже не пошевелился.
– Тебе пора возвращаться к себе, – прошептала я, легко похлопав его по спине.
Медленно приподнявшись, Йен посмотрел на меня сонным, расфокусированным взглядом, я была не уверена, что он вообще меня видит.
– Что?
Я попыталась объяснить ему, что уже рассвело, совсем скоро проснутся слуги и ему нужно поскорее покинуть мою комнату. Потому что, даже если слухи не уйдут дальше этого дома, мне не хотелось, чтобы хоть кто-то знал, что Йен пробирается ко мне по ночам.
Но освобожденная от тяжести его головы, моя рука начала оживать и договорить я не смогла. Зашипела, сквозь сжатые зубы от невыносимого покалывания в мышцах.
– Больше никогда не используй меня в качестве подушки. – велела я, растирая онемевшее предплечье.
– Прости. – Йен выглядел таким растерянным и виноватым, что все мое раздражение иссякло. И когда он потянулся, разминать мне руку и плечо, я позволила ему, хотя это делало только хуже. Вместе с иголочками, засевшими в мышцах, по коже от его ладоней и пальцев расходились щекотные мурашки. – Я научусь спать так, чтобы не доставлять тебе неудобств. Не хотелось бы, чтобы ты лишилась из-за меня руки, когда мы поженимся.
– Когда я за тебя выйду, мы будем спать в разных покоях. Так положено по этикету. – наставительно произнесла я, следя за тем, как Йен разминает мою руку. И подняла на него взгляд, когда он остановился. – Что?