Кукуша – Жареный (Кукуша #2) (страница 2)

— Нет, — Настя, наконец, подняла глаза. В её взгляде было что-то загадочное. — Завтра — день рождения бабы Зины. Ей семьдесят пять лет. Я в районном чате прочитала. Валерий написал: «Поздравьте Зинаиду Петровну. Дама с характером. Достойна уважения». А дядя Гриша ответил: «Уж какой есть. Но пирожки у неё божественные». А потом кто-то из третьего подъезда спросил: «А кто такая Зинаида Петровна?» — и начался скандал. В общем, завтра.

Кукуша подпрыгнула. Подпрыгнула так резко и так высоко, что диван жалобно скрипнул второй раз за вечер, а Рыжая, спавшая на коленях у Насти, свалилась на пол, обиженно мяукнула, продемонстрировала когти (на случай, если кто-то захочет её обидеть ещё раз) и ушла под кровать — подальше от этих сумасшедших, которые не умеют сидеть спокойно и радоваться жизни.

— День рождения! Это же идеально! — Кукуша уже носилась по комнате, как ураган, собирая разбросанные вещи. В режиме «ураган» она была страшна: волосы вставали дыбом (и без того стоявшие торчком), глаза горели, а руки хватали всё подряд — книги, тетради, прошлогодние конспекты, клубки ниток (Настя вязала шарф и бросила на пол), пустые чашки, — не разбирая, нужное или нет. — Мы сделаем ей настоящий сюрприз! С пирогами, с шариками, с песнями! Я спою! Я спою Шостаковича! Баба Зина любит Шостаковича, она сама сказала! Ну, она сказала: «Этот ваш Шостакович — шумный, но душевный». Это любовь! И, конечно, с мандаринами! Много мандаринов! Целую гору! Как символ солнца в феврале!

— Мандарины кончились, — напомнила Настя, спокойная, как удав, который привык, что его удаву постоянно кто-то мешает спать. — И сезон прошёл. В магазинах только импортные, по пятьсот рублей за килограмм. Это цена полутора пирожков бабы Зины. Или двух поездок на метро. Или трёх буханок хлеба. В общем, дорого.

— Купим! На последние деньги! — Кукуша уже рылась в кошельке. Кошелёк был найден в рюкзаке, под слоем конспектов по философии (Гуссерль, Хайдеггер, Сартр — все они лежали вперемешку с мандариновыми корками, которые Кукуша собирала для чая). — У меня есть тысяча. Нет, восемьсот. Потому что я купила новый сборник Бродского. Сборник стоит двести рублей, но это хорошая инвестиция. Бродский важнее мандаринов? Или мандарины важнее Бродского? Соловьёв писал, что красота спасёт мир, но он ничего не писал про фрукты. Это упущение. Надо было написать диссертацию на эту тему.

— У тебя есть ещё триста рублей мелочью, — сказала Настя, которая заглянула в кошелёк через плечо. — И… пять евро. Которые мама дала на чёрный день. Ты их уже два года хранишь. Они пылятся. Как памятник несбывшимся надеждам.

— Мама будет ругаться, — вздохнула Кукуша. — Она скажет: «Аглая, я тебе дала на хлеб, а ты тратишь на какой-то цирк». Но мама далеко, а баба Зина — близко. Баба Зина важнее евро. И важнее маминого мнения на расстоянии. Потому что близкое важнее далёкого. Это по-христиански. И по-хайдеггеровски: Dasein всегда здесь, а не там.

— Ты собираешься покупать мандарины на евро? В ближайшем ларьке? — Настя была реалисткой, и реализм её проявлялся даже в мелочах. — Тебя пошлют. Или вызовут полицию. Скажут: «Девушка, вы что, из мафии? Мы евро не принимаем, у нас доллары и рубли, и то — не всегда».

— Тогда испечём что-нибудь! — Кукуша хлопнула в ладоши. Хлопок был звонким, как выстрел. Рыжая из-под кровати фыркнула. — Я умею печь пирог! Ну, почти умею. Бабушка учила, когда мне было десять лет. Я хорошо месила тесто. Правда, потом бабушка переделывала, потому что я насыпала слишком много муки. Но это детали! Важен процесс! Процесс важнее результата! По Бердяеву, творчество — это прорыв к свободе, а не конечный продукт.

Настя сняла очки, протёрла их краем футболки (на футболке был принт с древнегреческой амфорой — наследие истфака), надела обратно и внимательно, очень внимательно посмотрела на Кукушу. Так смотрят на человека, который только что сказал, что собирается переплыть океан на надувном матрасе.

— Ты хочешь испечь пирог для бабы Зины? — переспросила Настя медленно, чеканя каждое слово. — Для бабы Зины, которая печёт пирожки сорок лет? Для женщины, у которой вся кухня пропахла выпечкой так, что даже мыши в подполе чихают от корицы? Ты уверена, что это хорошая идея?

— Конечно! — Кукуша была непоколебима, как скала, как категорический императив, как профессор Кротов в своих убеждениях. — Это будет жест любви. Неважно, насколько вкусно. Важно, что от души. По Бердяеву, творчество — это прорыв к свободе. Я прорвусь к свободе через тесто. А баба Зина оценит. Она мудрая. Она ела в войну картофельные очистки. Она ела хлеб из лебеды. Наш пирог покажется ей фуа-гра. Ну, или, по крайней мере, съедобным.

— Картофельные очистки и чёрный пирог — разница невелика, — пробормотала Настя, но спорить не стала. Она знала, что Кукушу не переспорить — с ней можно было спорить только о философии, и то если ты готов проиграть, потерять два часа времени и в итоге согласиться, что «истина где-то посередине, но ближе к Кукуше».

План родился молниеносно — за те три минуты, пока Кукуша бегала по комнате и натыкалась на мебель. Завтра утром она идёт в супермаркет за продуктами (мука, яйца, сахар, масло, яблоки — мандаринов всё равно нет, пусть будут яблоки, символ грехопадения и одновременно мудрости, это очень философский фрукт), потом получает разрешение от комендантши тёти Любы на использование общей кухни (это будет трудно, но возможно — тётя Люба не любит Кукушу, но уважает её упрямство), потом печёт пирог. Вечером все собираются у бабы Зины — с пирогом, чаем и поздравлениями. Идеально. Идиллия. Никто не пострадает.

— Только… — Настя замялась, поправила съехавшие очки. — Ты когда в последний раз пекла? Честно. Без вранья. Без философских увёрток. Без «постмодернистской иронии над процессом».

— В школе. На уроке труда. — Кукуша задумалась, почесала затылок (под пальцами — кудри, спутанные в колтуны, потому что она забыла расчесаться). — Я испекла коржики. Они были твёрдые, как сухари. Но их съели. Никто не отравился. Мальчишки даже попросили добавки, потому что больше ничего не было, а они были голодные после физры. Так что это успех.

— Коржики — это не пирог, — напомнила Настя. — Коржики маленькие. Их сложно сжечь. Они просто становятся сухарями. А пирог — это большая конструкция. Как теория всего. Её легко обрушить.

— А я испеку большой пирог! — отрезала Кукуша. — И не сожгу. Я буду стоять у духовки и следить. Как ухаживают за больным. Внимательно, с любовью, с градусником. Только вместо градусника — вилка. Буду проверять готовность каждые пять минут. Ничего не подгорит.

— Духовка — не больной, — заметила Настя. — У неё нет пульса. И она не кашляет.

— Зато она может загореться. Это хуже, чем кашель.

Настя хотела сказать, что, если кто и может загореться, так это Кукуша со своими идеями, но промолчала. Она уже достала телефон — не звонить, а записывать. Для истории. Или для полиции. Или для будущей диссертации на тему «Антропология абсурда в московских общежитиях начала XXI века».

Кукуша села за стол — старый, советский, со следами от горячих кружек и чернилами, которые не отмывались уже десять лет, — и начала писать рецепт. Писала она на полях конспекта по Гуссерлю, потому что чистой бумаги в комнате не водилось. Рядом с «интенциональностью сознания» появилось «мука — 500 г». Чуть ниже, где Гуссерль рассуждал о феноменологической редукции, Кукуша вывела «яйца — 3 шт.». На полях, где был нарисован вопросительный знак (она не поняла одну из теорем о временных модусах), появилось «сахар — 200 г». Внизу, на месте, где конспект переходил в чистую область (редкость), — «яблоки — 4 шт.» и приписка: «мандарины — не найдены, оплакать. Возможно, яблоки — это тоже своего рода мандарины, если на них хорошо смотреть. По Витгенштейну, значение слова определяется его употреблением. Если я назову яблоки мандаринами и буду их так употреблять, они станут мандаринами. Вопрос: баба Зина поймёт? Ответ: баба Зина поймёт всё, кроме постмодернизма».

Под рецептом она написала крупными буквами: «Пирог для бабы Зины — соборность на практике. Вкус — вторичен. Главное — единение душ через тесто».

— Готово! — сказала она, поднимая тетрадку над головой, как знамя. — Завтра мы совершим кулинарный подвиг. Или кулинарное откровение. Или кулинарный апокалипсис. Но в любом случае — это будет незабываемо.

— Или кулинарное преступление, — вздохнула Настя, заворачиваясь в плед плотнее. За окном завывал ветер — февральский, злой, как профессор Кротов после бессонной ночи. — Статья Уголовного кодекса: «Порча продуктов с отягчающими обстоятельствами в виде философского обоснования».

— В нашем деле главное — не бояться, — сказала Кукуша и выключила свет.

Рыжая из-под кровати вылезла, потянулась, прыгнула на диван и устроилась на ногах Кукуши — греться. Кошка была практичнее всех философов вместе взятых.

Глава 2. Утро перед бурей (или как Кукуша потеряла ботинок)

В среду Кукуша проснулась в шесть утра.

Это было неслыханно. Обычно она вставала в восемь — если повезёт, и в девять — если накануне засиделась за чтением Платонова (а Платонов, как известно, читается медленно, потому что каждое предложение хочется перечитывать дважды, а иногда — плакать над ним). Но сегодня был особый день. День рождения бабы Зины. День великого пирога. День, когда она докажет всем (и себе в первую очередь), что она не только философ, но и человек действия.