Кукуша – Третий звонок (страница 4)

— Бабушка, — сказала она, и голос её прозвучал тверже, чем ей самой казалось возможным. — Я пойду завтра же. Я пойду к тете Зине. Я пойду к дяде Коле. Я не буду молчать.

Бабушка улыбнулась. Впервые за этот вечер в её улыбке не было стали — в ней была любовь.

— Молодец, — сказала она. — Ты — Огнева. Ты носишь фамилию человека, который горел, но не сгорел. И ты должна гореть.

Она подошла к портрету Всеволода Петровича, висевшему в красном углу. Портрет был черно-белым, на старой фотографии дед был молод, красив, с пронзительными глазами и легкой улыбкой. Он был в костюме провинциального актера, с накладными усами, но глаза его были серьезными. Маша смотрела на этот портрет каждый день, но сегодня она увидела в этих глазах то, чего не замечала раньше.

В них не было грима. В них был холод и сталь. В них было знание того, что сцена — это только часть жизни, а есть другая сцена, где не повторяют реплики, где стреляют по-настоящему.

«Спасибо, дедушка, — мысленно сказала Маша. — Ты был артистом. Но артист — это звучит гордо. Я докажу им всем. Я соберу каждое имя. Я расскажу каждую историю. И они больше не будут смеяться».

Она подошла к окну. За ним уже стемнело, и московские огни зажигались один за другим, как звезды на ночном небе, только вместо звезд это были окна домов, в которых жили свои истории. Маша смотрела на эти огни и думала о том, сколько судеб, сколько героев, сколько актеров-солдат живут в этих стенах — и никто о них не знает.

А за окном, в сером московском небе, кричали галки. Их крик был похож на звон клинков. Или на аплодисменты призраков, которые смотрели на Машу из невидимого зала и ждали, что она, наконец, выйдет на свою сцену.

Маша взяла ручку, открыла первую тетрадь и написала на её чистой странице крупными буквами:

«Артисты на войне. Неизвестные страницы биографий советских звезд».

Она не знала, что эта тетрадь станет её оружием, её знаменем, её судьбой. Она не знала, сколько имен, слез и подвигов уместится в этих страницах. Но она знала одно — она больше не позволит им смеяться. Никогда.

В комнате было тихо. Только папироса бабушки тлела в пепельнице, и дым её поднимался к потолку, словно души тех, кто ушел, но остался в памяти.

«Ты справишься, Маша, — прошептала бабушка, но скорее не внучке, а самой себе. — Ты — артистка в душе. А артисты не сдаются. Иначе, зачем мы все это пережили?»

Маша обернулась и улыбнулась бабушке. Слезы на её глазах высохли. Осталась только твердость и ясность.

— Я начну завтра, — сказала она.

Завтра — это было не просто слово. Это было обещание.

Глава вторая, в которой Мария Огнева начинает свой поход по квартирам, а старые стены рассказывают такие истории, от которых волосы встают дыбом, и где тетя Зина оказывается не просто соседкой, а хранительницей тайн, способных перевернуть мир

Утро следующего дня встретило Машу не солнечным светом, а тяжелым, свинцовым небом, которое нависало над Москвой, как крышка старого сундука. За окном моросил мелкий, противный дождь — тот самый осенний дождь, который не смывает грязь, а только размазывает её по стеклу, делая мир мутным и расплывчатым, как старая фотография, которую кто-то нечаянно залил водой. Маша стояла у окна в своей ночной рубашке, смотрела на капли, стекающие по стеклу, и чувствовала, как внутри неё, где-то в груди, просыпается что-то новое, доселе незнакомое. Это был не страх, не тревога, не волнение. Это была решимость — твердая, как бетон, из которого были построены стены их старого дома.

Она вспомнила вчерашний день. Вспомнила лица одноклассников, их смех, их кривые рты, их слова: «Артист — это несерьезно». И сейчас, глядя на дождь, она чувствовала не обиду, а гнев. Холодный, расчетливый гнев, который заставляет человека действовать. Она сжала кулаки, и ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.

«Я им докажу, — подумала она. — Я докажу им всем».

Бабушка уже была на кухне. Пахло жареными гренками и чаем с мятой — бабушкин фирменный рецепт, который, по её словам, успокаивал нервы и восстанавливал душевное равновесие. Клавдия Семеновна стояла у плиты, опираясь на свою палочку, и помешивала что-то в кастрюльке. Она была одета в свой обычный утренний наряд — темное платье, накинутая на плечи шаль с кистями и старенький передник, который помнил еще времена Никиты Хрущева.

— Садись, — сказала бабушка, не оборачиваясь. — Завтракать будем, а потом — по делам. Я уже договорилась с тетей Зиной. Она ждет нас в одиннадцать.

Маша села за стол. Руки её слегка дрожали, но не от холода — в квартире было тепло, бабушка всегда топила печь по-старинке, несмотря на центральное отопление. Дрожь была от предвкушения. Она взяла гренку и откусила кусочек, но вкуса не почувствовала. Вкус был где-то там, в прошлом, а в настоящем осталась только цель.

— Бабушка, — спросила Маша, прожевав и запив чаем. — А тетя Зина знает дедушкины письма?

Бабушка улыбнулась. Улыбка была печальной, той особенной улыбкой, которая появляется у людей, переживших войну, когда они вспоминают тех, кого уже нет.

— Зинаида Петровна знает о войне больше, чем любой историк, — сказала бабушка. — Её муж, Павел Сергеевич Пафт, был не просто актером. Он был человеком, который прошел через ад и вернулся, чтобы рассказывать. Только он не рассказывал. Он играл. Играл на сцене, играл в кино, а войну носил в себе, как занозу, которую нельзя вытащить. Тетя Зина — единственная, кто знает все его секреты. И она согласилась поделиться с тобой.

Маша почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ей казалось, что она стоит на пороге чего-то огромного, важного, того, что изменит её жизнь навсегда. Она не знала, что именно услышит, но чувствовала — это будет то, что сотрет улыбки с лиц её одноклассников, то, что превратит их смех в изумление.

Они вышли из дома в одиннадцать часов. Дождь немного утих, превратившись в туман, который окутывал улицы и делал их похожими на декорации к старому фильму. Маша шла рядом с бабушкой, которая опиралась на палочку и двигалась медленно, но уверенно, как старый корабль, который знает курс даже в самый густой туман. Они поднялись на третий этаж, где жила тетя Зина, и бабушка постучала в дверь трижды — коротко, отрывисто, словно выбивая дробь.

Дверь открылась не сразу. Сначала послышался звон цепочек, потом шарканье тапочек, и наконец, на пороге появилась маленькая, сгорбленная женщина с добрыми, но очень внимательными глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Тетя Зина была одета в платье с брошкой на вороте — старой, серебряной, в форме звезды. Её волосы, седые и тонкие, были уложены в аккуратную прическу, а на руках, покрытых морщинами, блестело обручальное кольцо — единственное украшение, которое она носила.

— Клавдия, дорогая! — воскликнула тетя Зина, и голос её, несмотря на возраст, звучал звонко и молодо. — Заходите, заходите! Я вас заждалась. Чай уже остыл, но я сейчас новый поставлю.

Квартира тети Зины была похожа на музей. Вернее, не на музей, а на алтарь памяти. На стенах висели портреты актеров, старые афиши, фотографии в деревянных рамках, а в центре комнаты стоял большой письменный стол, заваленный книгами и альбомами. На одном из альбомов Маша заметила подпись: «Павел Пафт. Театральные сезоны. 1930–1970».

— Садись, Машенька, — сказала тетя Зина, показывая на старинное кресло с высокой спинкой, которое, казалось, помнило еще дореволюционных гостей. — Клавдия мне все рассказала. Как там у тебя в школе? Как они смели смеяться над твоим дедом?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.