Кукуша – Соборность (Кукуша #4) (страница 2)

В три часа ночи ей пришло сообщение от Павла: «Не спишь?».

«Нет, — ответила она, дрожащими пальцами набирая текст. — Боюсь».

«Чего? Ты же храбрая. Ты прошла огонь, воду и медные трубы философского факультета».

«Что ты утром не придёшь. Что передумаешь. Что я слишком странная. Что мандариновые пуговицы отвалятся в самый ответственный момент».

«Ты странная. Я филолог. Я люблю странности, это наш профессиональный инструмент. Приду. Обязательно, даже если весь двор утонет в пуху. А теперь спи. Завтра длинный день. И помни: даже если ты наденешь платье с мандариновыми пуговицами, это всё равно будет красиво, потому что красивое — это то, что сделано с любовью, а не по ГОСТу».

Кукуша улыбнулась в темноту. Рыжая перебралась на подушку и уткнулась носом в её ухо — тёплым, влажным, живым.

— Ладно, — сказала Кукуша. — Соловьёв, будь моим свидетелем. Будь моим софийным маяком в этом брачном плавании.

Соловьёв молчал. Но это молчание было красноречивее любых слов. Где-то вдалеке прокукарекал петух (хотя в Москве петухов не держат, это вам не Рязань, Кукуше просто показалось от переутомления). Она закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, но с лёгким чувством, что всё будет хорошо. Или не хорошо, а именно так, как нужно.

Глава 2. Утро свадьбы (или как Кукуша потеряла туфель, а Павел — очки)

В семь утра в комнату ворвалась Настя с криком: «Вставай, философ! Сегодня твой день! Сегодня ты станешь не просто Аглаей, а почти замужней Аглаей!». Крик был таким громким, что Рыжая подпрыгнула на месте, как ужаленная, и ускакала под кровать, где и затаилась до лучших времён.

Кукуша открыла один глаз. Глаз был красным — от бессонницы и слёз (она всё-таки всплакнула под утро, когда поняла, что засыпает в последний раз в статусе «девушки Кукуши» и что это статус уходит безвозвратно, как лето). Второй глаз не открывался — его запекло, словно кто-то склеил веки философским клеем.

— Не хочу, — сказала она, натягивая одеяло на голову. — Хочу остаться под одеялом и перечитывать Хайдеггера. Брак — это социальный конструкт.

— Надо, — отрезала Настя, стаскивая одеяло. — Ты же сама хотела эту свадьбу. Ты три месяца выбирала пуговицы. Ты написала список гостей в стихах. Социальные конструкты тоже требуют уважения.

— Я хотела всемирное счастье. А свадьба — это локальное. Это всего лишь один двор и один тополь.

— Локальное счастье тоже счастье, не будь снобом. И вообще, вставай, а то придёт твоя мама и устроит экзекуцию с иконами и святой водой.

Настя вытащила Кукушу из кровати, умыла холодной водой (чтобы не опухали глаза — ледяная вода, как шоковая терапия), намазала кремом (с запахом огурцов, для тонуса) и усадила перед зеркалом. Зеркало было то самое, с трещиной, в коридоре общежития, которое видело столько студенческих слёз, сессий, разбитых сердец и невыученных билетов, что само могло бы защитить диссертацию по психологии. Кукуша посмотрела на своё отражение и подумала: «Аглая — значит сияющая. Сегодня я должна сиять. Даже если у меня красные глаза и ощущение, что я вот-вот упаду в обморок от переизбытка чувств».

Причёску делала Аня — она пришла с целым арсеналом шпилек, заколок и лака для волос такой силы, что его запах мог заменить противогаз. Катя, её подруга, колдовала над макияжем: тонировала, штриховала, растушёвывала. Получалось не идеально — Кукуша моргала слишком часто, потому что нервничала, а ресницы не хотели завиваться, демонстрируя свою независимость, — но очень душевно.

— Ты будешь красивой, — сказала Катя. — Как мандарин на ёлке. Яркая, круглая, желанная для всех.

— Мандарины на ёлке — это красиво, — согласилась Кукуша. — Но они быстро портятся. Через неделю их выбрасывают.

— Не каркай. Ты не мандарин. Ты человек. А люди портятся дольше. И то если их неправильно хранить.

Платье надели с третьей попытки — пуговицы-мандарины путались, норовили расстегнуться, одна оторвалась и укатилась под шкаф. Её искали всем миром: Настя с фонариком, Аня со шваброй, Катя с призывом «стоять и не дышать», пришедшая тётя Люба с железной логикой, и даже Рыжая (кошка просто бегала за ними, думая, что это весёлая игра «догони оранжевый круг»). Пуговицу нашла Кукуша — она лежала в её старом ботинке, куда, видимо, закатилась ночью, чтобы пошутить над нервами невесты.

— Это знак, — торжественно объявила Кукуша, прижимая пуговицу к сердцу. — Мандариновые пуговицы — к долгой любви. И к тому, что в этой семье ничего не теряется безвозвратно.

— С каких это пор? — усмехнулась Настя, поправляя фату (точнее, её замену — кружевную косынку, связанную бабой Зиной).

— С сегодняшних. Я объявляю новую традицию. С сегодняшнего дня всё потерянное возвращается, особенно если это символ.

Когда Кукуша была почти готова — причёска зафиксирована, макияж сиял, пуговица на месте, — выяснилось, что нет туфель. Обыскали всю комнату: под кроватью, в шкафу, в ванной, даже в холодильнике (Кукуша иногда кладёт вещи куда попало, когда нервничает, объясняя это «феноменологическим расширением пространства»). Туфли исчезли, растворились, словно их и не было. Нашёл их Павел — он тихонько зашёл в комнату, чтобы поздравить невесту (нарушив традицию, потому что не мог ждать ни минуты), и увидел туфли на подоконнике в коридоре. Сверху лежала мандариновая корка для маскировки.

— Ты специально? — спросил он, входя с туфлями в руках, и голос его дрожал от нежности и облегчения.

— Нет, — чистосердечно ответила Кукуша. — Это Соловьёв пошутил. У него чувство юмора, знаешь ли. Особенно по ночам.

Павел был в новом сером костюме, с бабочкой в оранжевую клетку — «цвета мандариновой цедры», как он выразился, чувствуя себя героем ретро-фотографии. Очки он тоже надел новые — старые разбил вчера, когда полез за Мусей на дерево, и теперь смотрел на мир через более дорогие и чёткие стёкла. В этих очках он выглядел серьёзнее, почти профессором, почти человеком, который знает, куда ставить запятую в предложении «казнить нельзя помиловать».

Кукуша посмотрела на него и почувствовала, что сердце стучит где-то в горле — или в животе, или в кончиках пальцев, или во всех этих местах одновременно. Она вдруг поняла, что не боится. Вообще. Ноль страха. Только счастье — большое, оранжевое, как тот самый мандарин, который она съела на завтрак для храбрости.

— Ты красивый, — сказала она. — Даже слишком. Это подозрительно.

— Ты тоже. Даже с красными глазами и мандариновой пуговицей на плече.

— Это не пуговица, это символ. Повторяю для тех, кто не понял с первого раза.

Они обнялись. Настя сфотографировала — для истории и для районного чата, который в ту же секунду завибрировал от уведомлений. Через минуту чат взорвался комментариями: «Красавцы!», «Когда гулянье?», «Мандарины будут?», «Паша, ты чего такой серьёзный? Улыбнись, это же свадьба!», «Аглая, ты философ, но выглядишь как ангел. Это что, диалектика?»

Глава 3. Девичник и мальчишник (коротко, но душевно)

Пока Кукуша собиралась — причёска уже держалась на ста семи шпильках, макияж сиял, но туфли всё ещё не находились, — Настя устроила мини-девичник прямо в комнате. Не в ресторане, не в кафе, не в караоке-клубе с мигающими огнями, а среди стопок книг (философские трактаты соседствовали с детективами), носков Рыжей (кошка успела растащить их по всем углам) и разбросанных шпилек, которые поблёскивали на полу, как маленькие серебряные рыбки.

Пришли Аня и Катя (обе в одинаковых платьях в горошек, «чтобы было видно, что мы подруги», сказала Катя), Лена с Артёмом (ребёнок тут же попытался стащить с туфель бантики, увидев в них идеальную игрушку — яркую, блестящую, явно съедобную на вид), тётя Люба (в своём неизменном халате, но с праздничной брошью в виде цветка) и даже баба Зина — она отпросилась с кухни на десять минут, оставив пирожки в духовке на попечение высших сил, домового и старого таймера, который пищал, когда хотел.

Комната сразу стала тесной, но уютной, как пенал, набитый карандашами разного цвета. Запахло духами, лаком для волос, мандаринами и ещё чем-то особенным — предпраздничным, тем, что бывает только раз в жизни.

— По традиции, — сказала Настя, вставая в позу тамады и держа в руке расчёску как микрофон, — невеста должна поплакать. Поплачь. Это ритуал. Он очищает, снимает напряжение и настраивает на нужный лад перед переходом в новую жизнь.

— Не хочу, — сказала Кукуша, сидя на краешке кровати и боясь помять платье. — Я уже плакала ночью. Всю ночь, между прочим. Мне хватит на год вперёд. У меня больше нет слез, только философские аргументы.

— Надо, — настаивала Настя. — Иначе счастье будет сухим, как старый сухарь, как прошлогодний мандарин, как диссертация без аплобации. Проверено поколениями.

Кукуша вздохнула, посмотрела в окно на тополь, который уже зеленел в предвкушении праздника, и подумала. Подумала о маме, которая сейчас сидит в другой комнате, в комнате Насти, и в третий раз проверяет список гостей — перечитывает каждую фамилию, каждую отчество, каждую запятую, как партийный документ, как диссертацию, как завещание. О папе, которого нет уже пять лет, — он так мечтал проводить её к венцу, но не дожил, и теперь, наверное, смотрит откуда-то сверху и улыбается. О бабушке, которая связала то самое кружево, которое сейчас украшает её платье, — бабушка уже плохо видела, но вязала на ощупь, пальцы помнили больше, чем глаза, и каждую петельку она вкладывала свою любовь, свою надежду, своё «живите долго и счастливо».