Кукуша – Соборность (Кукуша #4) (страница 1)

Кукуша

Соборность (Кукуша #4)

Пролог, в котором все готовятся к главному событию, а кот Муся выражает протест

Свадьба должна была состояться в последнюю субботу мая. Кукуша и Павел решили не тратиться на ресторан — у философов денег нет, у филологов тоже, а друзья и соседи предложили отметить праздник во дворе, у старого тополя. Тополь как раз зацвёл, и пух летал белыми хлопьями, похожими на мандарины в снегу — только без запаха, зато с ощущением вечности, которое Кукуша так любила находить в повседневности.

Подготовка шла полным ходом. Баба Зина пекла пирожки — триста штук, с капустой, грибами, картошкой и даже с яблоками (для вегетарианцев, хотя никто из соседей вегетарианцем не был, но Кукуша читала где-то, что так "экологичнее" и "добрее к карме"). Баба Зина делала это с таким энтузиазмом, что в её кухне нельзя было дышать — тесто висело в воздухе, как философская категория, которую нельзя пощупать, но можно ощутить всеми фибрами души.

— Моя бабушка тоже пекла на свадьбы, — говорила она, вытирая пот со лба краем цветастого фартука. — Сорок лет назад. Тогда было триста гостей, а теперь — полдвора. Но я не жалуюсь. Лишь бы молодые были счастливы. А счастье, оно ведь не в количестве ртов, оно в том, как эти рты улыбаются.

Дядя Гриша чинил скамейки — пришлось сколотить три новые, потому что старые развалились от времени и соседских споров. Он работал с утра до вечера, проклиная свадьбу, гирлянды и любовь вообще, но в глазах его светилось что-то тёплое, похожее на свет уходящего, но не сдавшегося солнца. Валерий Степанович организовал музыкальное сопровождение — поставил на балконе старый магнитофон, который играл кассеты с песнями Кадышевой и «Ласкового мая». Он провозился с проводами два часа, пока из динамиков не пошёл чистый звук без помех.

— Молодёжь любит ретро, — сказал он уверенно, подкручивая громкость.

— Молодёжь любит рэп, — возразила Аня, студентка с фиолетовой чёлкой, которая пришла помогать мыть окна в подъезде (и заодно посмотреть, как целуются живые люди, а не в сериалах).

— Рэп — это не музыка, — отрезал Валерий, и в голосе его зазвенела обида инженера за поруганные идеалы. — Это рифмованная аритмия. Это хаос, которому придали форму только за счёт слэнга. Я как начальник ЖЭКа заявляю: на моей территории будет только Кадышева. Аритмии у нас и без того хватает — в трубах, кранах и подъездных домофонах.

— Вы не начальник ЖЭКа, вы начальник участка, — напомнила баба Зина, высовываясь из окна. — Не повышайте себе квалификацию на моих пирожках.

— Всё равно. — Валерий Степанович гордо поправил очки.

Тётя Люба, комендантша, взяла на себя ответственность за гирлянды. Она купила три новых — красную, жёлтую и оранжевую — и лично проверила каждую лампочку. Кукуша пыталась помочь, но тётя Люба отгоняла её, как муху, причём муху не простую, а метафизическую, которая лезет в материю со своими идеями.

— Не трогай, Ветрова. Твоя гирлянда — это пожарная сигнализация. У неё контакты как твои мысли — искрят без причины. Моя гирлянда — это праздник. Чувствуешь разницу? Праздник — это когда светло и нет запаха гари. Запомни на будущее.

Павел с Кукушей спорили о том, нужен ли на свадьбе мандариновый фейерверк. Кукуша была за, Павел — против. Спор длился три дня, перерос в обсуждение «что такое счастье» (Кукуша: «счастье — это когда всё оранжевое»; Павел: «счастье — это когда нет дыма, хлопот и вызова пожарных»), а закончился тем, что Павел купил хлопушки с конфетти оранжевого цвета. Они лежали в пакете и шелестели обещанием веселья.

— Это компромисс, — сказал он, чувствуя себя дипломатом на минном поле.

— Ты просто боишься, что я подожгу двор, — надулась Кукуша, но глаза её смеялись.

— Не только двор. Но и себя. Ты — огнеопасная личность. Ты — философ, который способен загореться от собственной идеи. А я филолог, я отвечаю за запятые и за твою целостность.

Кукуша надулась, но хлопушки одобрила.

А за день до свадьбы случилось непредвиденное: Муся, рыжий кот бабы Зины, залез на дерево и отказался слезать. Все попытки его сманить провалились. Ему кидали колбасу — он отвернулся. Ему пели ласковые песни — он зажмурился от отвращения. Дядя Гриша даже попытался изобразить мышиный писк, что вызвало у кота глубочайшее презрение к человеческому роду. Кот сидел на верхней ветке, смотрел на суету внизу и презрительно щурился, как старый генерал на развод молодых солдат.

— Он чувствует, что его власть уходит, — сказал дядя Гриша. — Скоро здесь будет новая семья, а он останется в старых порядках. Это протест. Животный бунт против матримониального строя.

— Вы же не выгоняете Мусю? — испугалась Кукуша, потому что идея кота-изгоя разбивала ей сердце.

— Нет, но он сам решил, что свадьба — это лишнее. Коты — эгоисты. Они не любят, когда внимание переключается с них на кого-то другого. Даже если это внимание — любовь. Мусе нужна любовь вся, без остатка. А её хотят делить с каким-то филологом.

Пришлось вызывать Павла: он залез на дерево, снял кота (получив глубокую царапину на руке, разорванную рубашку и укус за палец — на всякий случай, для профилактики) и торжественно вручил его бабе Зине, как Одиссей, возвращающийся с очередного подвига.

— Вот, — сказал Павел, запыхавшись и счастливый. — Ваш античный герой. Я с ним сразился, и он признал моё превосходство.

— Он не античный, он эпический, — поправила Кукуша. — Эпический кот, который попытался сорвать свадьбу, но был посрамлён филологом. Есть в этом своя справедливость.

Муся фыркнул и убежал в подъезд, где его ждала миска с рыбой — успокоительный приз за моральный ущерб.

В тот же вечер мама Кукуши, Елена Викторовна, приехала из Рязани. Она вошла во двор с двумя тяжёлыми сумками — в одной были соленья (огурцы, помидоры, кабачковая икра), в другой — иконы. Небольшие, в деревянных окладах, для благословения семейного очага.

— Доча, — сказала она, обнимая Кукушу так крепко, что у той хрустнули рёбра, — ты не передумала?

— Нет, мам. — Кукуша уткнулась в родное плечо, пахнущее рязанскими яблоками и дорогой.

— И он не передумал?

— Он филолог. Он всегда доводит дела до конца. Даже если эти дела — я.

Мама посмотрела на Павла, который в это время пытался оттереть пятно от мазута на новых брюках (после спасательной операции на тополе) с помощью подсолнечного масла, и тяжело, очень по-матерински вздохнула.

— Ладно, — сказала она с мудростью, нажитой за пятьдесят лет. — Будем надеяться на лучшее. И молиться, чтобы мазут отошёл. И чтобы вы оба не сошли с ума от счастья.

Глава 1. Ночь перед свадьбой (или как Кукуша не спала и цитировала Соловьёва)

Кукуша не спала всю ночь. Она лежала на диване в своей комнате (последнюю ночь как незамужняя, последнюю ночь в статусе «девушки с соборными мечтами»), обнимала Рыжую и смотрела в потолок. Потолок был старый, с трещинами, напоминавшими карту мира, где ещё не открыли Америку. Рядом, на стуле, висело свадебное платье — не белое, а мятно-зелёное, потому что белое напоминало ей бабушкин пододеяльник, в котором она спала в детстве и видела кошмары про ЕГЭ по обществознанию, а также, по словам Павла, «слишком по-европейски». Платье баба Зина перешила из старого выпускного платья Насти, добавив кружева и мандариновые пуговицы (Кукуша настояла, назвав это «постмодернистским жестом»). Пуговицы пахли прошлогодними мандаринами — Кукуша намочила их в масле цедры и высушила на батарее, отчего вся комната на неделю приобрела запах новогоднего базара.

— Рыжая, — прошептала она в темноту, которая казалась густой и вязкой, как сироп, — а что если я не готова? Что если мы слишком разные? Я философ, он филолог. Я верю в чудеса, он — в запятые. Я цитирую Соловьёва, он — Набокова. Я не умею готовить, он умеет, но не любит мыть посуду. Это катастрофа? Или это норма?

Кошка зевнула, показав розовый язык, и повернулась на другой бок, продемонстрировав полное равнодушие к метафизическим терзаниям хозяйки. Её мнение было очевидным: все человеческие переживания — ерунда, пустая трата времени и нервных клеток, главное — чтобы кормили вовремя и гладили по шерсти, а не против.

— Ты не понимаешь, — вздохнула Кукуша, почёсывая Рыжую за ухом. — Соловьёв писал о всеединстве, но он не писал о том, как уживаются два человека с разными взглядами на склонение числительных. Он не писал о том, как делить бюджет, как мыть полы, как решать, чья очередь выносить мусор. Всеединство — это красиво, но мусорное ведро переполняется одинаково для всех философов мира.

Она вспомнила свой любимый пассаж из «Смысла любви»: «Любовь есть выход из эгоизма. Она есть оправдание и спасение индивидуальности через жертву эгоизма». Выходит, ей придётся пожертвовать частью своего эгоизма. Например, перестать класть мандариновые корки в суп (Павел называл это «гастрономическим экстремизмом»). И перестать спорить о том, как правильно говорить «звонит» или «звонит» — Павел однажды чуть не расплакался, услышав от неё «звОнит», и прочитал лекцию о кодифицированных нормах современного русского языка.

— И ещё он не выносит, когда я говорю «ложить» вместо «класть», — продолжила она, чувствуя себя на исповеди. — Но я же философ! Для философа важны смыслы, бытие и интуиция, а не глаголы несовершенного вида. Неужели Соловьёв заботился о глаголах, когда писал о Софии?