Кукуша – Собачья философия (Кукуша #8) (страница 1)
Собачья философия (Кукуша #8)
Глава
Пролог. Исчезновение
Это случилось незаметно. Как таяние снега весной — вроде бы только что лежал, сверкал на солнце, хрустел под ногами, а глядь — уже лужа, в которой отражается серое небо. И не поймёшь, куда всё делось: то ли растаяло, то ли испарилось, то ли просто перестало существовать.
Кукуша поймала себя на том, что перестала улыбаться дворнику Вите. Не специально. Не из вредности. Просто… не улыбнулась. Прошла мимо, уткнувшись взглядом в телефон, хотя на экране было пустое место. А он стоял с метлой, опёршись на неё, как на посох, и ждал. Каждое утро Витя подметал их двор ровно в восемь пятнадцать, и каждое утро Кукуша говорила ему: «Витя, доброе утро!» — или просто улыбалась. А сегодня — нет. Она прошла мимо, и холодок пробежал между ними, как сквозняк из неплотно закрытой форточки.
В тот же день она отмахнулась от бабы Зины. Сказала: «Извините, некогда», — и закрыла дверь, даже не посмотрев в глазок. А баба Зина стояла на лестничной клетке с пирожками — свежими, румяными, с капустой, которые пекла специально для Кукуши, с любовью и особым секретным ингредиентом, который не раскрывала никому, даже на районном конкурсе кулинаров. Кукуша поняла это только вечером, когда запах пирожков просочился сквозь щели. Тёплый, дрожжевой, домашний запах, который всегда означал: «Ты не одна, тебя любят, иди к нам». Но было поздно. Пирожки остыли. Баба Зина обиделась — она не говорила об этом вслух, но Кукуша знала. Обида бабы Зины была тихой, как мышь за плинтусом: она не кусалась, но грызла изнутри.
— Павел, — сказала Кукуша, лёжа на диване и глядя в белёсый потолок с едва заметной трещиной. — Со мной что-то не так.
— А именно? — спросил Павел, не отрываясь от ноутбука. На экране мелькали чьи-то курсовые, и он делал вид, что внимательно их читает, хотя уже полчаса смотрел в одну строчку.
— Я стала… чёрствой. Как прошлогодний мандарин. Помнишь те, которые мы купили на Новый год? Снаружи ещё ничего, а внутри — сухая, горькая вата. Вот я — такая вата.
— Ты всегда была чёрствой по утрам, пока не выпьешь кофе. — Павел попытался перевести всё в шутку, потому что не любил серьёзных разговоров на пустом месте.
— Нет. Это другое. Глубже. Я перестала чувствовать. Раньше, когда баба Зина приносила пирожки, я хотела обнять её и всех вокруг. Я хотела делать всех счастливыми. Это было не усилием — это было, как дышать. А теперь… мне всё равно. На бабу Зину. На Витю. На дядю Гришу, который чинит свой «Запорожец» и зовёт меня посмотреть, как зажигается лампа. Мне всё равно, Павел.
Павел отложил ноутбук, закрыл крышку — не щёлкнул, а аккуратно опустил, будто боялся, что громкий звук разобьёт хрупкую тишину. Посмотрел на неё внимательно, чуть склонив голову, как будто видел впервые.
— Ты устала, Аглая. София болела, ты не спала три ночи. Она плакала, ты её носила на руках, грела у батареи, поили из ложечки. А я спал, потому что у меня была сдача курсовых. Это пройдёт. Все болезни проходят, и эта пройдёт.
— Не пройдёт. — Кукуша села на диване, поджав ноги. — Я чувствую — внутри что-то умерло. Не сердце, нет. Что-то другое. Доброта? Нежность? Эмпатия? Я не знаю, как это называется. Но его нет. Как будто выключили свет в комнате, и ты шаришь рукой по стене, а выключателя больше нет.
Она закрыла глаза. Перед внутренним взором проплыли лица: баба Зина с пирожками — её морщинистые руки, пахнущие сдобой и терпением; дядя Гриша с его «Запорожцем» и вечными жалобами на дороги; Валерий, который погладил Мусю и назвал кота «тварью божьей»; Лена, которая плакала на кухне, потому что Артём не хотел есть кашу. Когда-то Кукуша чувствовала их боль как свою, как занозу под ногтем. А теперь — нет. Теперь она чувствовала только свою пустоту. Звенящую, как пустая консервная банка, которую ветер гоняет по асфальту.
«Я превращаюсь в камень, — подумала она. — В философский камень, который всё понимает, но ничего не чувствует. Соловьёв писал о любви как о спасении индивидуальности. Любовь — это выход из эгоизма, это победа над одиночеством. А если индивидуальность теряет способность любить? Что тогда? Тогда нет спасения. Тогда ты один в пустоте, и даже эхо не отзывается».
Ответа не было. Только потолок с трещиной и далёкий звук дыхания Софии из детской.
Глава 1. Диагноз
На следующее утро Кукуша проснулась с твёрдым ощущением: так жить нельзя. Нельзя быть прошлогодним мандарином. Нельзя разучиться улыбаться. Она решила действовать методом, который знала лучше всего — философским. Не таблетки, не советы из женского журнала, не йога по видео на кухне. Только чистое, ясное, структурированное мышление.
Она достала дневник — тот самый, в кожаном переплёте, который Павел подарил ей на первую годовщину, — открыла на чистой странице, обмакнула ручку (она любила писать настоящими чернилами, это было торжественно) и написала:
Она перечитала написанное, зачеркнула слово «исчезновение», написала сверху «атрофия». Потом зачеркнула и «атрофию» — слишком медицинский термин, будто речь идёт о мышце, а не о душе. Потом закрыла дневник, потому что слова кончились, а вопросы остались.
— Павел, — позвала она, заглядывая в кабинет. — Скажи, что делает человека человечным? Без шуток. Только серьёзно.
Павел задумался. Он отодвинул клавиатуру, снял очки (те самые, в тонкой оправе, которые потом сгрызёт Чуня, но пока они целы и блестят на солнце), протёр стёкла краем футболки.
— Наверное, способность к эмпатии. И к прощению. И к тому, чтобы совершать глупые поступки ради других. Помнишь, ты пошла на рынок в дождь, потому что бабе Зине нужны были лекарства? Ты промокла, заболела, но пошла. Это и есть человечность — когда твоё «хочу» отступает перед чужим «надо».
— А если я потеряла эту способность? Что, если я теперь не пойду в дождь? Что, если я скажу: «Баба Зина, вызовите такси»?
— Тогда надо её тренировать, как мышцу. Эмпатию можно натренировать. Есть упражнения: ставить себя на место другого, представлять его чувства, пытаться понять. Но это трудно, потому что требует усилий. А настоящая человечность — она без усилий, как дыхание.
— Как?
Павел развёл руками.
— Не знаю. Я филолог, не психолог. Я могу разобрать предложение по членам, но не могу починить душу. Это к Кротову, наверное. Или к батюшке. Или к собаке.
— К собаке? — Кукуша удивилась. — Ты серьёзно?
— А почему нет? Собаки делают людей лучше. Я где-то читал. В интернете.
Кукуша встала, прошлась по комнате. Половицы скрипели — старая, знакомая музыка. Рыжая спала на кресле, свернувшись калачиком, и даже во сне выглядела королевой: лапа прикрывала нос, хвост пушистым боа лежал на подлокотнике. Кукуша посмотрела на кошку и вдруг подумала: «Рыжая меня любит. Она мурлычет, когда я её глажу. Она трётся о ноги, когда я возвращаюсь домой. Но она любит не меня, а то, что я её кормлю. Это условная любовь: еда — ласка — тепло. Я хочу безусловную. Чтобы меня любили просто так. За то, что я есть. Даже если я сегодня злая, нечёсаная, с кругами под глазами и в старом халате».
И в этот момент её осенило. Это было как вспышка — яркая, почти болезненная. Как если бы внутри включилась лампочка, которую никто не трогал годами.
— Павел! Я знаю, что мне нужно! — Она чуть не подпрыгнула на месте.
— Что? — Павел насторожился. Обычно такие крики заканчивались перестановкой мебели или покупкой очередного тома непрочитанной философии.
— Собака!
Павел медленно поднял бровь. Очень медленно, как будто хотел убедиться, что ослышался.
— Собака? Ты серьёзно? У нас кошка. У нас ребёнок. У нас квартира тридцать семь метров. Куда мы посадим собаку?
— На пол. На коврик. В душу. — Кукуша говорила горячо, быстро, жестикулируя. — Собака — это существо, которое любит безусловно. Она не спрашивает, какой у тебя доход, не осуждает за немытую посуду, не критикует философские концепции, не говорит, что ты слишком много думаешь. Она просто любит. Она смотрит на тебя и видит бога. И эта любовь будет возвращать мне человечность каждый день, каждую минуту.
— Ты хочешь завести собаку, чтобы лечить себя? А собаку кто будет лечить?
— Не только. Собака — это философский инструмент. Об этом писали многие великие умы. Я уверена. Просто мы не искали.
— Какие, например?
— Сейчас покажу.
Кукуша схватила телефон и начала лихорадочно искать. Ей казалось, что она помнит чьи-то мудрые слова — где-то на периферии сознания, в закромах памяти, куда не заглядывала со времён университета. И она была права.
Глава 2. Философское обоснование
Вечером того же дня, когда София уснула в обнимку с плюшевым зайцем, а Рыжая перебралась на батарею, Кукуша села за стол и составила список. Не простой список дел или покупок, а настоящий философский трактат. Она назвала его «О пользе собак для возвращения человечности, или Апология четвероногого друга». Павел, прочитав название, только вздохнул и поставил чайник.