Кукуша – Олимпиада в дурдоме (страница 3)
Я спустил воду, чтобы заглушить звук собственного шепота. Я всегда шепчу, когда читаю. Это плохая привычка. Если меня услышат — они поймут. Они решат, что я готовлю заговор. А я не готовлю заговор. Я готовлю свое тело к победе. Тело — это инструмент. Мозг — это процессор. Вместе они — машина для выигрывания. Я говорю себе: «Арнольд, ты выиграешь шашки. Арнольд, ты выиграешь рисунок. Арнольд, ты выиграешь хоровую битву, потому что ты уже знаешь, что в хоре главное не голос, а громкость — и ты голосил ночью в подушку, пока соседи не начали стучать по батареям». Я тренировал голос. Я пел «Катюшу» по ночам, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить Петра Семеновича. Я пел, пока мои легкие не начали гореть. Я довел громкость до ста десяти децибел. Я измерил это по внутреннему ощущению. Я не знаю точно, сколько это, но мои уши звенели утром. Звон — это музыка победы.
Но в туалете, под мерцающей лампой, у меня начался приступ. Не паники. Я не знаю, как это называется. Просто мир разделился на две половины. В одной я — Арнольд Поварешкин, который сейчас будет королем «Тихого сада». Я буду носить корону из картона, которую Лариса вырезала для новогоднего утренника. Я буду сидеть на троне — это мой стул с отломанной ножкой, подпиленный журналом «Здоровье». В другой половине я — Арнольд Поварешкин, который три недели не слышал голосов, потому что заменил их графиком Ларисы. График был громче. График был справедливее. График не орал на меня по ночам про маму.
Мама. Она умерла. Я не помню, когда. Мне сказали, что она умерла, но я не верю. Я думаю, она просто ушла, потому что я не выиграл ни одного конкурса в школе. Я не выиграл ни одной олимпиады. Я не был лучшим. Я был средним. Средние люди не нужны матерям. Матери любят чемпионов. Я стану чемпионом. Тогда она вернется. Это логика. Я знаю, что это не логика. Но это логика моего мира. В моем мире две плюс два равно победа. Победа плюс победа равно мама.
Я закрыл книгу. На обложке кто-то написал шариковой ручкой: «Игра — это лекарство». Я рассмеялся. Я смеялся в туалете, пока Гриша не постучал в дверь и не сказал: «Арнольд, ты там не ссы в раковину, у нас сантехника хрупкая». Гриша всегда говорит это. У него нет других фраз. Он как сломанный проигрыватель. Я ответил ему не сразу. Сначала я перестал смеяться. Потом я вытер слезы. Я не знал, что я плакал. Оказывается, я плакал. Смех и слезы — это одно и то же. Это просто давление внутри.
— Я не сру, Гриша, — ответил я. — Я планирую.
— Планируй тихо, — сказал Гриша и ушел. Его шаги звучали как метроном. Метроном — это ритм. Ритм — это дисциплина. Дисциплина — это победа. Я считал его шаги: двадцать пять до поворота. Двадцать пять шагов. Он идет в сестринскую. Значит, у меня есть пять минут. Пять минут — это двести тридцать восемь ударов сердца. Я могу сделать пятьдесят вдохов. Я могу прочитать три страницы. Я могу выучить еще один дебют.
За стеной Петр Семенович плакал в подушку. Он плакал, потому что боялся паука с восемью ногами. Я слышал его всхлипы и считал их. Восемнадцать всхлипов за минуту. Ровно. Значит, он будет бить пешками в атаку без всякого дебюта. Значит, я выиграю в понедельник. Я выиграю не потому что я умнее. Я выиграю потому что я знаю его страхи лучше чем он сам. Я — зеркало. Я показываю людям их лица. Им это не нравится. Но это помогает мне побеждать.
Я лег на койку. Пружины снова скрипнули, но теперь этот скрип звучал как овация. Я лежал на спине, руки вдоль тела, как в гробу. Я часто лежу так. Это помогает мне думать. Если я уже мертв, значит мне нечего терять. Если мне нечего терять, значит я свободен. Свободен для победы. Под матрасом лежала тетрадь Ларисы. Я прижался спиной к пружинам и чувствовал, как твердый корешок давит на позвонки. Это приятно. Это как держать руку на пульсе мира. Если мир меняется — я чувствую это через позвоночник. Позвоночник — это антенна. Я принимаю сигналы. Я знаю, что завтра в семь утра подъем. В семь тридцать завтрак. В восемь — утренний обход. В девять — свободное время. В десять — тихий час. В одиннадцать — прогулка. В двенадцать — обед. В тринадцать — сончас. В четырнадцать — подготовка. В четырнадцать тридцать — шашки.
Я проговорил это вслух. Тихо. Чтобы никто не услышал. Мой голос звучал как голос диктора метро. Он был ровным, сухим, безэмоциональным. Это голос человека, который знает свое будущее. Это редкий дар. Большинство людей живут в неведении. Я живу в расписании. Расписание — это моя религия. Моя церковь — это столовая. Мой алтарь — это тетрадь Ларисы. Моя молитва — это победа.
Завтра я буду казаться идиотом. Послезавтра — стану призером. Через неделю — легендой. Меня будут показывать пальцем в коридоре. «Это он, — будут шептать, — тот самый Арнольд, который выиграл все». Я буду скромно улыбаться и говорить: «Мне просто повезло». Но внутри я буду кричать: «Это не везение! Это расчет! Это я! Я сделал это!»
А потом я попрошу Ларису налить мне чай и назвать меня по имени. Просто Арнольд. Без фамилии. Я хочу услышать, как ее губы произносят «Арнольд» без горького привкуса «Поварешкин». Фамилия — это тяжелый груз. Я хочу быть просто человеком. Но сначала я должен стать королем. Король не имеет фамилии. Король имеет корону.
Но это в третьем акте. Сейчас — только первый ход.
Петров, мать твою, дебют. Пешка на поле Е4. Жертва.
Я жертвую собой, чтобы выиграть эту больницу.
Я жертвую своей репутацией, чтобы купить время.
Я жертвую сном, чтобы купить знания.
Я жертвую голосами, чтобы купить тишину.
Тишина — это главный приз. Не грамота. Не синяя бумажка с золотом. Не «Самый ловкий». Тишина. Когда внутри тебя никто не кричит, когда мама не зовет из темноты, когда голоса не спорят о том, кто прав, — вот это победа. Это суперкубок. Это чемпионат мира. Я играю за него. И я выиграю.
Засыпая, я уже слышал, как завтра в 14:30 Петр Семенович скажет: «Арнольд, ты зеваешь, ты не выспался?» — и я кивну, и утру глаз кулаком, и с моей руки на доску упадет три капельки пота. Я намочил ладонь в кружке за пять минут до игры. Ровно три капли. Для достоверности. Ни одна деталь не должна быть случайной. Случайности — это поражение. Я не проигрываю. Я готовлюсь.
Я — гений этого дурдома. Но гению здесь нет места. Гению здесь — только Кубок социальной адаптации. Я возьму его своими руками, этими же руками, которые чистили картошку, натирали яблоки для рисования, сжимали пуговицы во время шашечных партий. Я возьму его и прижму к груди. Он будет холодным. Все кубки холодные. Но я согрею его своим дыханием. Я согрею его своей победой.
Я выиграю его, даже если мне придется сойти с ума.
Хотя… стоп.
Я же уже сошел.
Вот в этом и есть главная комбинация. Я сошел с ума настолько, что мое безумие стало системой. Моя система стала моим оружием. Мое оружие — это я.
А я — это Арнольд Поварешкин.
И это пока что не победа.
Но понедельник уже близко.
Глава 2. Эндшпиль для начинающих
Понедельник наступил ровно в 7:00, как и было обещано в расписании, которое я выучил наизусть еще в прошлую среду, когда Лариса случайно оставила тетрадь на подоконнике в столовой, а я сделал вид, что заправляю кровать, хотя на самом деле я стоял у окна и сканировал страницы глазами со скоростью сорок слов в минуту. Я не торопился. Торопливость — это ошибка. Ошибка — это проигрыш. Проигрыш — это голоса. Голоса — это мама, которая кричит из темноты, что я ничтожество. Я не хочу слышать маму. Я хочу слышать тишину. Тишина живет в победах.
Я проснулся за три минуты до звонка. Я всегда просыпаюсь за три минуты до звонка. Это не талант. Это тренировка. Я ставлю внутренний будильник перед сном, я визуализирую циферблат, я представляю, как стрелка ползет к цифре семь, и мой мозг, этот перегретый процессор в черепной коробке, срабатывает как механизм. Три минуты — это время, чтобы полежать неподвижно, послушать дыхание Петра Семеновича, посчитать его храп (семнадцать вдохов в минуту, на два меньше, чем вчера — значит, он успокоился, значит, он набрался сил, значит, он будет опасен в эндшпиле), проверить, на месте ли тетрадь под матрасом. Тетрадь была на месте. Я чувствовал ее корешок позвоночником. Мы оба были готовы.
Звонок прозвенел, и я открыл глаза. Серая стена, серая тумбочка, серый халат на спинке стула. Мир был черно-белым, как шахматная доска. Только тетрадь под матрасом была цвета засохшей крови. Она была цветным пятном в моей монохромной вселенной. Я любил ее. Я ненавидел ее. Я не мог без нее дышать. Как астматик без ингалятора. Как игрок без доски.
— Арнольд, — простонал Петр Семенович с соседней койки, — ты опять не спал?
— Спал, — сказал я, не поворачивая головы. — Я всегда сплю. Сон — это перезагрузка. Я перезагружаюсь каждую ночь, чтобы утром быть обновленной версией. Версия 2.0. Версия 3.0. Сегодня я версия 3.7. Завтра будет 4.0. Я обновляюсь быстрее, чем Windows. Но ты не поймешь.
— Я все понимаю, — обиженно сказал Петр Семенович, натягивая штаны. Он всегда обижается, когда я говорю, что он не понимает. Обида — это его защитная реакция. Я знаю. Я записал это в своем внутреннем досье. Досье на Петра Семеновича занимает шестнадцать страниц в моей памяти. Там есть все: его ботинки скрипят на левую ногу, он не любит кашу с комочками, он плачет во сне, когда ему снится жена, он боится темноты, но не признается, потому что мужчина должен быть смелым. Мужчины не должны бояться. Но Петр Семенович боится. Он боится меня.