Кукуша – Олимпиада в дурдоме (страница 2)
— Арнольд Поварешкин, — объявила Лариса сегодня утром, и ее голос дрогнул на моей фамилии так, будто она вынимает занозу длинными тонкими пальцами с обгрызенными ногтями. Я заметил это еще месяц назад. Она грызет ногти, когда нервничает. Она нервничает, когда я выигрываю. Я выигрываю, потому что она нервничает. Это замкнутый круг, и я держу его на цепочке. — Первое место. Очистка. Скорость и качество.
Она протянула мне синюю грамоту с золотым тиснением. На грамоте было написано «Самый ловкий». Я не смотрел на грамоту. Я смотрел на ее пальцы. Средний палец левой руки — в чернилах. Фиолетовых. Значит, она переписывала расписание. Значит, она что-то поменяла. Тетрадь под матрасом стала на один килограмм тяжелее. Чернила пахнут так же, как пахнут мысли — кисловато и тревожно. Я вдохнул этот запах, когда она наклонилась надо мной. Это был запах перемен. Я люблю перемены. Потому что я всегда готов к ним.
— Благодарю, Лариса Сергеевна, — сказал я, и мой голос звучал как голос человека, который не слышал внутри себя криков уже три дня, два часа и четырнадцать минут. Я считал. Счет ведется с того момента, как я закрыл уши подушкой и прошептал: «График. Только график». Голоса замолчали. Они всегда замолкают, когда я произношу эту мантру. График — это мой экзоскелет. Моя броня. Моя святая троица — дата, время, дисциплина.
Она улыбнулась. Она всегда улыбается, когда я называю ее по имени-отчеству. Это моя психологическая разведка. Улыбка означает, что она чувствует себя в безопасности. В безопасности рядом со мной. Глупая женщина. Никто не должен чувствовать себя в безопасности рядом с человеком, который знает, что она переписывает расписание. Никто не должен чувствовать себя в безопасности рядом с человеком, который знает, что она пьет чай с двумя ложками сахара, но помешивает его левой рукой, потому что правая занята телефоном. Я знаю, что она смотрит сериалы до полуночи и приходит на работу с красными глазами. Я знаю, что она боится мышей, но никому не говорит. Я знаю, что она мечтает уволиться, но не увольняется, потому что у нее ипотека. Я знаю все. Я — архивариус ее маленькой жизни. И она даже не подозревает, что ее тетрадь — это мой талмуд, моя библия, моя инструкция по выживанию в мире, где каждое утро начинается с крика за стеной.
Петр Семенович, мой сосед, получил «Самого старательного». Он вскрыл конверт с грамотой ножом для чистки и порезал палец. Кровь капнула на его картофель — идеально очищенный, кстати, без единой глазницы. Я мог бы очистить так же, но я выбрал скорость. Скорость — это красота. Красота — это скорость. Зинаида Павловна закричала. Семен побежал за ватой. Гриша открыл окно, чтобы проветрить запах железа. В суматохе — идеальной, отточенной суматохе, которую я сам спровоцировал, шепнув Петру Семеновичу за пять минут до вручения грамот: «Они дадут тебе конверт. Вскрой его ножом. Ты победишь страх», — я подошел к столу Ларисы и увидел, что она переписала конкурсы на следующей неделе.
Она передвинула шашки на понедельник.
Черт.
Я выдохнул. Я не имею права злиться. Гнев — это ошибка. Гнев — это когда голоса возвращаются. Я стиснул зубы, прикусил язык, почувствовал металлический привкус крови и сосредоточился на белом листе бумаги, который лежал передо мной на столе. Там было ее новое расписание. Она переписала все. Шашки — понедельник, 14:30. Рисунок — вторник, 10:00. Боулинг мягкими мячами — среда, 16:00. Чистка — перенесена на следующую пятницу. Это меня не касалось. Я уже победил в этом. Но шашки… шашки были моей слабостью.
Я выучил «дебют Петрова» во сне. Я вставал в три утра, садился на корточки у окна, где сквозняк из щели шептал мне: «Петров — это жертва пешки ради центра… Петров — это страх перед агрессией… Петров — это мужчина, который боялся женщин, поэтому и придумал этот дебют, чтобы прятаться за пешками», — и я двигал по расчерченной тетрадке пуговицы. Десять белых, десять черных. Пуговицы с халата Гриши, который он оставил в раздевалке. Я не крал. Я брал на время. У меня мания величия, а не клептомания. Это важное медицинское различие, которое знает только тот, кто ночует здесь дольше четырех лет. Четыре года, три месяца, девять дней. Я считаю. Каждый день я прибавляю один. 4 года, 3 месяца, 10 дней. 4 года, 3 месяца, 11 дней. Когда я умру, моя эпитафия будет высечена в секундах.
Шашки в понедельник. Значит, у меня есть три дня. Три дня — это семьдесят два часа. Семьдесят два часа — это четыре тысячи триста двадцать минут. Двести пятьдесят девять тысяч секунд. Я должен использовать каждую.
Я подошел к Петру Семеновичу, пока Гриша заматывал его палец бинтом. Бинт был старый, серый, с желтыми пятнами. Гриша экономит. Я знаю. Он ворует бинты для своей жены, у которой варикоз. Я видел, как он прячет рулон в карман. Я не говорю. Информация — это валюта. У меня есть валюта. У меня есть все.
— Петр Семенович, — сказал я так тихо, чтобы слышал только он, и наклонился к его уху, где сера блестела как янтарь, — у вас сегодня утром была паническая атака?
Он дернулся. Бинт намок. Кровь пропитала марлю и выступила красным кружком, как мишень. Я посмотрел на этот кружок. Кружок — это цель. Я всегда вижу цель.
— Откуда ты, Арнольд?.. Откуда, а? — его голос дрожал как студень. Он боится меня. Он всегда боялся меня с того дня, как я сказал ему, что его умершая жена приходит к нему по ночам не потому что она скучает, а потому что она хочет забрать его с собой. Я солгал. Я знал, что это неправда. Но я хотел проверить его реакцию. Реакция была идеальной — он закричал и не спал три дня. После этого он перестал быть моим врагом. Он стал моим материалом.
— Вы дышали животом, — сказал я. — Семь вдохов в минуту. Это брадипноэ. Так дышат либо с инфарктом, либо с паникой. Ваше лицо было бледным, как простыня, в которой мы умертвляем мух. Ваши руки лежали на коленях ладонями вверх — это поза сдачи. Вы сдались панике еще до того, как она началась. Я считал ваши движения. Вы пошевелили пальцами ног двадцать три раза за завтраком. Это компенсаторное поведение. Вы искали опору. Мышцы вашего лица не двигались полтора часа — я считал. Значит, вы боитесь, что завтра вечером будет «Звездный час» с викториной, а вы забыли, сколько ног у паука. Я напомню вам: восемь. Запомните. Восемь. Шесть для ходьбы, две для хватания. Но вы боитесь не паука. Вы боитесь, что окажетесь глупее всех. Я знаю это чувство. Я живу с ним каждую секунду. Кстати, на понедельник перенесли шашки. Я хочу знать, как вы играете в эндшпиле. Вы агрессивны, когда тревожны?
Он смотрел на меня так, будто я снял кожу с его лица и показываю ему череп. Глаза его стали влажными. Он ничего не ответил. Он заплакал. Сначала тихо, потом громче, потом он заскулил как побитый щенок. Но я уже знал ответ. Когда он тревожен — он бьет пешками в центр без разведки. Он любит дамки. Он коллекционирует их как почтовые марки. Это слабость. Я сыграю от защиты. Я выжму его как губку, как тот бинт, который Гриша недокрутил. Я выжму его досуха.
Я отошел от него и сел на свою койку. Пружины скрипнули. Я люблю этот звук. Это звук моего трона. Каждая пружина — это подданный, который знает свое место. Под матрасом лежала тетрадь. Я вытащил ее, но не открыл. Я просто держал ее в руках и чувствовал, как тепло моего тела перетекает в клеенку. Мы обмениваемся энергией. Я грею ее, она греет меня. Это симбиоз. Я — хозяин, она — мой инструмент.
Вечером я сидел в туалете с книгой 1947 года. Я нашел ее в библиотеке между Кантом — там было написано про категорический императив, который я так и не понял, но запомнил название, потому что оно звучит как название таблеток, — и каталогом семян. Там были картинки подсолнухов. Я смотрел на подсолнухи и думал, что они всегда повернуты к солнцу. Это не выбор. Это инстинкт. Я тоже повернут к графику. Это мой инстинкт. В книге был раздел «Комбинационная игра». Шестьдесят четыре страницы. Я читал их трижды. Я читал про жертву ферзя. Я читал про двойной удар. Я читал про связку, когда две фигуры стоят на одной линии и одна не может сдвинуться, потому что за ней — король. Я — король. Петр Семенович — связка. Он не может сдвинуться, потому что за ним — его страх. Это мое оружие. Я беру его страх и ставлю на доску.
Я читал под светом лампочки, которая мигала с частотой ударов моего сердца. Я синхронизировал дыхание с ее мерцанием. Вдох — свет. Выдох — тьма. Вдох — свет. Выдох — тьма. Это гипноз. Я гипнотизирую себя на победу. Я не знаю, работает ли это, но когда я дышал в такт лампочке, голоса внутри меня стихали. Они превращались в шум, в белый шум, в тот самый звук, который издает телевизор без антенны. Я представлял, что этот шум — это аплодисменты. Аплодисменты в мою честь. Они всегда аплодируют победителю. Я еще не победил, но аплодисменты уже были внутри меня. Они ждали своего часа. Они терпеливые. Как я.
Завтра я проиграю. Это входит в план. В первом туре я должен казаться слабым. Я должен зевнуть, когда Петр Семенович пойдет в дамки. Я должен потереть глаз и сказать: «Ой, я не заметил». Я должен сгорбиться над доской, ссутулиться, сделать свое лицо маленьким и незначительным, как лицо человека, который забыл, как его зовут. Он поверит. Он — псих. Они все психологически разоружены, потому что они — пациенты. Я — не пациент. Я — спортсмен в закрытом учреждении. Между мной и ними пропасть. Я не падаю в нее. Я строю через нее мост.