Кукуша – Мандариновое дерево (Кукуша #7) (страница 2)

— Ты чего шептала у горшка?

— Кы-кы не кусай, — ответила София серьёзно.

— Кто — кы-кы?

— Зе-лё-ны-кы. Который вы-ра-стет.

Кукуша не стала объяснять, что деревья не кусаются. Она просто поцеловала дочку в нос и выключила свет.

Глава 2. Сомнения

На двадцатый день Кукуша начала сомневаться. Не мягко, как обычно — лёгкое облачко на горизонте, которое можно разогнать чашкой чая и разговором с Павлом. Нет. Она сомневалась со всего размаху — так, что заныло под ложечкой, засосало под лопаткой, зачесалось в кончиках пальцев.

Она сидела на кухне одна. За окном моросил октябрьский дождь — мелкий, назойливый, какой бывает только в этом месяце. Серое небо, серые дома, серая лужа под окном, в которой отражался серый мир. На столе — остывшая кружка чая, в чашке уже образовалась плёнка. Кукуша смотрела на горшок, который стоял на подоконнике, и он казался ей маленькой могилкой. Аккуратной. Керамической. С землёй вместо надгробного камня.

«А вдруг косточка мёртвая? — думала она, обхватив кружку холодными пальцами. — Вдруг она сгнила в этой влажной салфетке ещё на второй неделе, а я каждое утро ходила смотрела на труп? Вдруг я зря трачу время, силы, деньги на лампы и удобрения, на разговоры с бабой Зиной и советы дяди Гриши? Вдруг это не символ новой жизни, а просто косточка, как миллион других, которые лежат в мусорных баках по всей стране?»

Она вспомнила, как говорила Павлу: «Это особенная косточка». А что, если она не особенная? Что, если все косточки особенные, просто никто не обращает на них внимания? Что, если «особенная» — это просто слово, которым мы прикрываем свой страх перед обычностью?

— Ты опять философствуешь, — сказал Павел, заметив её застывший взгляд. Он зашёл на кухню за кружкой кофе — уже второй за день, потому что в университете была тяжёлая пара, — и замер, увидев это лицо. То самое лицо, которое появлялось у неё в моменты экзистенциальных кризисов. Он знал его лучше, чем свои студенческие работы.

— Нет, — ответила Кукуша, не поворачивая головы. — Я просто думаю.

— О косточке?

— Да. О том, имеет ли смысл ждать, если результат не гарантирован. О том, не глупо ли верить в живое, когда вокруг столько мёртвого. Не только вокруг — внутри. О том, не идиотка ли я со своим деревцем, со своим садовничеством, со своими разговорами с растением.

Павел поставил кружку на стол, сел напротив. Серьёзно, без обычной иронии, без привычных подколов. Он положил руки на стол, сложил их замком — жест, который Кукуша видела только в самые важные моменты их жизни.

— Аглая, слушай меня внимательно, — сказал он. — Ты можешь выбросить эту косточку прямо сейчас. Прямо в эту минуту. Взять горшок, высыпать землю в мусорное ведро, а горшок вымыть и поставить в шкаф. А завтра можешь пойти в магазин и купить готовое мандариновое дерево. Вон в том садовом центре на окраине, где мы лейку покупали, они есть. С листьями, с цветами, возможно, даже с плодами. Маленькими, но уже мандаринами. Это быстро, надёжно, без ожидания, без сомнений, без риска.

Он помолчал, глядя ей в глаза.

— Но ты же не хочешь магазинный мандарин. Ты не хочешь чужое дерево, которое кто-то вырастил в теплице, привил, обработал стимуляторами. Потому что оно чужое. Потому что в нём нет твоего ожидания, твоих слёз, твоей надежды. Ты хочешь свой плод. Своего дерева. Поэтому жди.

— А если не вырастет вообще? — спросила Кукуша, и в её голосе прозвучала детская обида — та самая, которую она прятала годами. Обида на мир, который не даёт гарантий. Обида на вселенную, которая не подписывала с ней договор. — Если оно просто сгниёт в земле, а я буду поливать пустоту?

— Посадишь другую, — сказал Павел просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Косточек много. Мандариновый сезон — раз в год. Зимой купишь килограмм, съешь, выберешь самую красивую косточку — и начнёшь заново. С чистого листа. С новой надеждой.

— А эта? — Кукуша кивнула на горшок.

— А эта будет первой. Чертновиком. Пробой пера. Ты же не бросаешь писать, если первый абзац не получился?

— Это другое.

— Это то же самое. Только буквы зелёные.

Кукуша задумалась. Косточек действительно много. Каждый мандарин — это целый арсенал будущих деревьев. Но эта — первая, которую она решила сохранить. Первая, которую она не выплюнула автоматически, в рассеянности, а рассмотрела, взвесила на ладони, почувствовала её прохладную гладкость. Она не хотела её предавать. Это было бы похоже на то, как она когда-то предала свои мечты — тихо, без скандала, без криков, просто перестала в них верить.

— Я подожду ещё, — сказала она твёрдо. — До весны. Как дойдёт до весны — решу.

— Разумный срок, — кивнул Павел. — Через полгода что-то прояснится. Или прорастёт.

— А если нет?

— Тогда я куплю тебе десять килограммов мандаринов, и мы устроим фестиваль косточек. Переберём каждую, выберем лучшую. И назовём её Надежда-2.

Кукуша улыбнулась — впервые за день.

— Ты издеваешься.

— Немного. Но люблю тебя. Поэтому издеваюсь аккуратно.

В тот вечер, когда София уснула, а Павел сел проверять студенческие работы, Кукуша достала дневник. Она не писала в нём почти месяц — руки не доходили, мыслей не было. Но сегодня перо легло на бумагу само собой.

Она написала:

«Я не знаю, вырастет ли это дерево. Не знаю, жива ли косточка, которую я закопала в землю. Не знаю, придёт ли весна с зелёным ростком или с пустым горшком. Но я знаю одно: я вырасту. Потому что я учусь ждать. А ждать — это не пустота. Это не замершее время, не потерянные дни. Ждать — это тихая работа души. Это когда ты не требуешь от мира ответа, но продолжаешь задавать вопрос. Это когда ты не видишь результата, но продолжаешь верить в процесс. Это трудно. Но, кажется, это единственное, что остаётся, когда все гарантии аннулированы».

Она перечитала написанное, подумала и дописала внизу, уже мелко, на полях:

«Павел говорит, что я философ. Может быть. Но я всё чаще думаю, что философия — это просто способ не сойти с ума, когда реальность отказывается подчиняться твоим желаниям. Если так — то да, я философ. Философ с лейкой и горшком на подоконнике».

Она закрыла дневник, убрала в ящик стола и пошла спать. За окном всё так же моросил дождь, но Кукуша его уже не слышала.

Глава 3. Росток

Сороковой день. Сорок дней и сорок ночей. Почти библейский срок.

Кукуша уже почти перестала надеяться. Не то чтобы она махнула рукой — нет, она продолжала поливать, рыхлить, разговаривать. Но внутри что-то сломалось, какая-то пружина, которая держала её веру. Она уже начала мысленно подбирать место для новой косточки — прикидывала, какой горшок купить, какую землю выбрать, в какой день лучше посадить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.