Кукуша – Мандариновое дерево (Кукуша #7) (страница 1)

Кукуша

Мандариновое дерево (Кукуша #7)

Пролог. Одна косточка

В тот день Кукуша ела мандарин. Обычный, сладкий, с тонкой кожицей, пахнущий Новым годом и чем-то далёким, почти забытым. Она съела дольку, потом другую, наслаждаясь вкусом, как вдруг зубы наткнулись на что-то твёрдое. Косточка. Белая, гладкая, влажная, похожая на маленькую каплю застывшего времени.

Она выплюнула её на ладонь и замерла. Внутри что-то щёлкнуло. Не голос, не мысль — скорее, память тела о том, как когда-то, в другой жизни, она верила в чудеса.

— Павел, — позвала она негромко, боясь спугнуть момент. — Смотри. Косточка.

Он сидел в комнате, уткнувшись в ноутбуком. Слышно было, как клавиши стучат под его пальцами — ровно, деловито.

— Косточки в мандаринах бывают, — ответил он, не отрываясь от экрана. — Это не дефицит.

— Но эта особенная, — тихо сказала Кукуша, рассматривая косточку на свету. — Чувствуешь?

— Чем? — в голосе Павла скользнуло любопытство, хотя он старался его спрятать.

— Она выжила. Все предыдущие косточки — сотни, если сосчитать — я выплёвывала в мусорное ведро. Не задумываясь. А эту я сохраню.

Павел вздохнул — тем особенным вздохом, который означал «ты опять за своё, но мне это нравится». Он отложил ноутбук, подошёл, посмотрел на её ладонь.

— Ты хочешь её посадить? — спросил он, хотя ответ знал заранее.

— Да. Как и обещала себе два года назад.

— Аглая, ты обещала это в прошлом декабре. Тогда ты посадила косточку в стаканчик из-под йогурта и забыла её полить. Она засохла через неделю. Я выбросил.

— Тогда я была другой, — сказала Кукуша, и в её голосе не было оправдания — только констатация факта. — Я искала счастье в мандаринах. Думала, если съем десять штук, мир станет добрее. А теперь… я хочу вырастить счастье своими руками. Из земли, воды и терпения.

Павел посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, каким смотрят на человека, которого любят уже так давно, что перестали замечать изменения. Но сейчас он их заметил. В её глазах горел не прежний лихорадочный блеск спасательницы мира, а спокойный, ровный огонь садовника.

— Хорошо, — сказал он. — Но поливать будешь сама. И разговаривать — тоже. Я в садоводы не нанимался.

— Договорились, — кивнула Кукуша и улыбнулась.

Она завернула косточку во влажную салфетку, положила в блюдце и поставила на подоконник — туда, где утром бывало больше всего света. София, которой уже исполнилось полтора года, подковыляла на неверных ножках, потянулась к блюдцу пухлой ручкой.

— Не трогай, — мягко сказала Кукуша, перехватывая её ладошку. — Это будущее дерево.

— Де-во? — переспросила София, выгибая бровки домиком.

— Дерево. Огромное. С мандаринами. Оранжевыми и сладкими.

Девочка захлопала в ладоши, хотя не поняла ни слова. Но она поняла мамину интонацию — торжественную, необычную, почти сказочную. И этого хватило.

Глава 1. Ожидание

Кукуша ждала. День, два, три. Неделя. Косточка лежала во влажной салфетке на блюдце, но не подавала никаких признаков жизни — ни белого хвостика ростка, ни трещинки на гладкой поверхности, ни малейшего намёка на движение. Она меняла салфетку каждое утро — аккуратно, бережно, как бинты у раненого солдата, — проверяла, не появилось ли что-нибудь. Ничего. Только гладкая скользкая поверхность, блестящая и равнодушная, словно издевалась над её надеждами.

Иногда Кукуша подносила блюдце к глазам, рассматривала косточку под разными углами, поворачивала то одной стороной, то другой. Может быть, росток прячется с другой стороны? Может быть, он уже пробил твёрдую оболочку, но не показывается наружу? Она даже взяла лупу — старую, ещё дедушкину, с треснувшей оправой. Ничего.

— Ты слишком торопишься, — сказал Павел, застав её за утренним ритуалом. Он стоял в дверях кухни, сонный, всклокоченный, с кружкой растворимого кофе в руке. — Деревья растут медленно. Это тебе не твит написать за тридцать секунд.

— Я знаю, — ответила Кукуша, не отрываясь от блюдца. — Но я хочу увидеть. Прямо сейчас. Сию минуту.

— Увидишь. Через месяц. Или через два. Или через три.

— Ты невыносим, когда прав.

— А ты невыносима всегда. Поэтому мы и подходим друг другу.

Через месяц ничего не было. Косточка потемнела, покрылась бурыми пятнами, как старое яблоко, забытое в холодильнике на неделю. Салфетка больше не пахла свежестью — от неё тянуло затхлостью, чем-то болотным. Кукуша расстроилась так сильно, что сама удивилась собственным чувствам. Подумаешь, косточка. Всего лишь косточка. Их миллионы в мире. Но на душе скребли кошки — те самые, с которыми она уже научилась договариваться за последние два года. Те самые, которые просыпались в моменты, когда что-то шло не по плану.

— Выброси, — посоветовал Павел, увидев её лицо. — Начни заново. С новой косточки.

— Нет, — сказала Кукуша твёрдо. — Эту не выброшу. У неё есть имя.

— У косточки? Имя?

— Да. Я назвала её Надеждой.

Павел открыл рот, закрыл, потом вздохнул тем особым вздохом, который означал «я на тебе женился, значит, сам виноват».

— Хорошо, Аглая. Надейся дальше. Но давай без слёз, хорошо?

Кукуша не заплакала. Вместо этого она собралась, оделась и пошла в магазин. Не в ближайший, а в тот, что на другом конце района — там, где продавали не только продукты, но и товары для сада. Она купила керамический горшок — терракотовый, с дренажными отверстиями на дне, — пакет специальной земли, керамзит для дренажа и маленькую лейку зелёного цвета.

Дома она действовала как заправский садовник. Насыпала на дно горшка керамзит — ровным слоем, чтобы корни не загнивали. Сверху — землю, до половины. Аккуратно, двумя пальцами, положила косточку на глубину двух фаланг пальца — не глубже, не мельче, как вычитала в интернете. Присыпала землёй, слегка утрамбовала, полила отстоянной водой — не холодной, не из-под крана, а той, что простояла в бутылке два дня.

— Хочешь, не хочешь, а расти, — сказала она горшку, как старому знакомому, с которым можно говорить серьёзно. — Я тебе не позволю умереть. У меня теперь есть обязательства. Ты — моя косточка. Я за тебя отвечаю.

Горшок не ответил, но Кукуше показалось, что земля одобрительно вздохнула.

На следующий день пришла баба Зина. Не с пустыми руками — она принесла пакет с надписью «Для цитрусовых: кислотность 5.5–6.5 pH». Кукуша прочитала надпись, ничего не поняла, но прониклась.

— Откуда вы узнали? — спросила она, принимая пакет.

— А ты забыла, где живёшь? — усмехнулась баба Зина, садясь на табуретку и закуривая воображаемую папиросу. Настоящие она бросила десять лет назад, но привычка держать пальцы щепоткой и выпускать дым осталась. — Я всё знаю, Кукушка. В нашем доме стены прозрачные. Или я прозрачная, не знаю.

— Стены.

— Ну, значит, стены. Твоя косточка уже два дня в земле? Я принесла специальный грунт. Пересаживать не надо — просто подсыпь сверху, когда деревце подрастёт. А пока — запомни: цитрусовые не любят, когда их беспокоят.

Баба Зина рассказала, как в молодости пыталась вырастить лимон из косточки. Ей тогда было двадцать пять, она только вышла замуж, жила в общежитии, и лимон был её единственной радостью.

— Выросло дерево, такое корявое, с шипами, — говорила она, покачиваясь на табуретке. — Лимоны были кислые, как моя свекровь. Покойница царствие небесное, не хочу плохого слова, но если она где-то на небесах варит компот — туда сахара не жалеют. Вечно учила меня жить: «Зина, не так соль сыплешь, Зина, не так пол моешь, Зина, сын у тебя худой, не кормишь». А я кормила — просто он был худой по природе. Как тот лимон.

— И что случилось с деревом? — спросила Кукуша.

— Засохло, — вздохнула баба Зина. — Свекровь пережило, а засохло. Я его перелила. Любви было много, а знаний мало.

— А у меня будут сладкие мандарины, — уверенно сказала Кукуша. — Мандарины сладкие по определению. В отличие от лимонов.

— Дай бог, — кивнула баба Зина. — Только ты, Кукушка, не заливай его. Любовь любовью, а корни гнить не должны. Помни: сухая земля — это не предательство. Это передышка.

Каждое утро Кукуша подходила к горшку — сразу после того, как открывала глаза и до того, как идти умываться. Она садилась на корточки, вглядывалась в чёрную землю, ждала. Каждое утро — ничего. Только чёрная, влажная, непроницаемая поверхность, плотная и молчаливая, как будущее.

София тоже проверяла. Она уже твёрдо ходила и проявляла ко всему живой интерес. Подковыляла к горшку, ткнула пальчиком в землю — так, что на подоконник вылетели крошки — и сказала своим требовательным, не терпящим возражений тоном:

— Де-во?

— Ещё нет, — отвечала Кукуша.

— Нет де-во? — огорчалась девочка. Губы начинали дрожать, брови съезжались домиком — ещё секунда, и начнётся концерт.

— Будет, — Кукуша гладила её по голове. — Терпение, маленькая. Оно не на кнопке. На кнопке — мультики. А дерево — это долго.

— До-о-о-лго? — София пыталась понять это слово, растягивая гласные.

— Очень. Намного дольше, чем ждать вечернюю сказку.

Девочка вздыхала, садилась на пол рядом с горшком и принималась рассматривать его с такой серьёзностью, будто это был телевизор, который вот-вот покажет мультфильм. Иногда она что-то бормотала на своём, детском языке — Кукуша не понимала слов, но понимала интонации. Это были заклинания. Просьбы. Молитвы, обращённые к будущему дереву.

Однажды вечером, укладывая Софию спать, Кукуша спросила: