Кукуша – Круг (Кукуша #1) (страница 2)
— Вот именно! По-человечески! — обрадовалась Кукуша и захлопнула форточку так резко, что с подоконника слетела стопка книг: сборник Бродского упал на пол, раскрывшись на стихотворении «Ниоткуда с любовью», а «Котлован» Платонова приземлился прямо на Рыжую, которая спала на стуле. Кошка издала возмущённый звук, похожий на «мяу-философствуй-здесь-знаешь», и перебралась на подушку, предварительно цапнув Кукушу за пятку. — По-человечески — это значит с любовью! С заботой! С вниманием к Другому! А Другой — это не только человек, но и машина, и клумба, и даже этот дурацкий фонарь, который вы, дядя Гриша, ненавидите, но он вас видит и хочет, чтобы вы его не сбивали!
Она на секунду замерла посреди комнаты, раскинув руки в стороны — плед сполз на пол, коала на футболке улыбалась, Рыжая с подушки смотрела на неё с выражением «выгоните эту идиотку, я хочу спать». Кукуша вспомнила Соловьёва: «Смысл любви — в оправдании и спасении индивидуальности через жертву эгоизма». Внезапно ей показалось, что дядя Гриша — это и есть та самая индивидуальность, которую нужно спасти от эгоизма парковки. А ещё — что мир вообще состоит из индивидуальностей, которые забыли, что они индивидуальности, и стали просто «автомобилистами» и «пенсионерами» и «студентами» и «кошками, которые спят на стульях и мешают читать Платонова».
— Так, — сказала она вслух, хлопая себя по щекам, чтобы проснуться окончательно. Хлопки были звонкими, Рыжая дёрнула ухом. — План. План, план, план. Сегодня — Круг. Всеобщее единение. Соборность в масштабе одного двора. Мандарины — куплены. Гирлянда — в сумке. Батарейки — сели, но это не страшно, гирлянда мигает и без батареек, у меня там какой-то контакт замкнуло, и теперь она живёт своей жизнью. Осталось уговорить людей. Уговорить людей быть счастливыми. Добровольно. Без насилия. Только с мандаринами и объятиями.
Она подошла к зеркалу — тому самому, в коридоре, с трещиной в правом верхнем углу. Трещина напоминала молнию, и Кукуша иногда представляла, что это не трещина, а разлом в реальности, через который видна альтернативная вселенная, где она уже защитила диссертацию и раздаёт счастье профессионально, с грантом от Министерства культуры. Но в альтернативной вселенной, наверное, тоже холодно, и батареи включают по графику дяди Гриши.
Посмотрела на своё отражение. На щеке — след от подушки (глубокий, как Байкальская впадина), волосы торчат во все стороны, глаза сонные, но уже горят. Она улыбнулась отражению. Отражение улыбнулось в ответ, но как-то скептически, будто говорило: «Ты спятила, Аглая, но мы это уже обсуждали. И вообще, у тебя из волоса торчит мандариновая корка, и это не “постмодернистский аксессуар”, а просто мусор».
— Ты справишься, Кукуша. Ты же философ. Ты знаешь, что счастье — это категория должного, а не сущего. Оно не существует в готовом виде. Его нужно производить. Как мандарины — их же кто-то вырастил, собрал, привёз, продал в ларьке у метро. Вот и счастье: его нужно вырастить, собрать и раздать. Ты — фермер счастья, Кукуша. Агроном всеобщей радости.
Она даже не поняла до конца, что сказала. Но звучало убедительно. И главное — это была чистая правда. Счастье не существует само по себе, как не существует стул без сидящего на нём человека или стихотворение без читающего. Счастье нужно делать. И Кукуша собиралась делать его сегодня. С мандаринами, гирляндой и небольшим риском для психики окружающих.
Глава 2. Три важных дела (и одно лишнее)
Прежде чем выйти, Кукуша сделала три важных дела. Во-первых, она нашла второй носок (он был под батареей — видимо, сбежал от холода в поисках лучшей жизни, но не нашёл и вернулся, поджав хвост, как побитая собака). Во-вторых, она перечитала свою заметку в телефоне: *«Список для Круга: 1) мандарины (2 кг — это примерно 25-30 штук, хватит на всех, включая Мусю, если он будет хорошо себя вести), 2) гирлянда (проверить, не замкнёт ли её на мокрой земле — мало ли, Круг закончится фейерверком, но это будет не тот фейерверк, который нужен), 3) хорошие слова (заготовить для каждого — баба Зина, дядя Гриша, Валерий, девочки-студентки, Лена с ребёнком, кот Муся, спящий Артём), 4) план Б (если пойдёт не так) — обниматься без слов, 5) план В — если не пойдёт и план Б — громко спеть что-нибудь из Шостаковича, потому что музыка объединяет лучше слов, а Шостакович объединяет даже тех, кто его ненавидит, потому что они согласны в одном: это сложно. 6) план Г — если не поможет и план В — заплакать. На глазах у всех. Искренние слёзы тоже объединяют. По Хайдеггеру, Angst — это путь к подлинности. А слёзы — это Angst в действии»*. В-третьих, она надела длинное вязаное платье, похожее на растянутое облако.
Бабушка связала его прошлой зимой, когда Кукуша объяснила ей теорию «тёплого поля». Теория заключалась в следующем: чем больше человек укутан в связанную с любовью шерсть, тем шире его поле доброты. Бабушка тогда долго смеялась, сказала «ох уж эти мне студенты, вечно им какое-то поле нужно, вот у нас в колхозе были поля, так там картошку сажали, а не доброту», но платье связала. И носки. И шарф длиной в четыре метра, который Кукуша использовала вместо пледа на случай, если замерзнут колени. Бабушка умерла прошлым летом, и теперь Кукуша носила эти вещи как память. В платье пахло старым шкафом, нафталином и чем-то ещё, что Кукуша называла «запахом прощения». Настя говорила, что это запах нафталина и кошек. Кукуша не спорила. Она вообще редко спорила о запахах.
Лишнее дело случилось само собой. Когда Кукуша уже выходила из комнаты, на подоконнике зазвонил телефон. Звонила мама. Кукуша замерла. Мама звонила по воскресеньям ровно в десять утра. Это был ритуал, не менее священный, чем Круг. Мама работала бухгалтером в Рязани, папа умер, когда Кукуше было тринадцать, и с тех пор мама разговаривала с дочерью так, будто каждое воскресенье могло стать последним. Или будто Москва — это зона военных действий, где студентку философского могут съесть в любой момент, и не столько голодные собаки, сколько голодные смыслы.
— Алё, мам.
— Аглая, ты надела шапку? В Москве холодно, я смотрела погоду. Минус двенадцать и ветер. Ветер северный, он пронизывает до костей. Я на работе у нас в бухгалтерии сидела и думала: у неё же шапки нет нормальной, она в той вязаной ходит, которую я ей в прошлом году купила на рынке. А там подкладка синтетическая, она не греет.
— Надела, мам. — Кукуша соврала. Шапка лежала в сумке, потому что она хотела надеть шапку-помпон, связанную Настей, но забыла. — Надела тёплую. С подкладкой.
— И штаны? Не ходи в платье, у тебя ноги замёрзнут. У тебя же колени слабые, как у отца. Он тоже в молодости в одном пиджаке зимой ходил, а потом лечился три года.
— Мам, у меня есть тёплые колготки. Две пары. И бабушкино платье. Оно греет лучше любой куртки. Я проверяла.
— Бабушкино платье греет душу, а не ноги, — строго сказала мама. — Ты ешь? Не забываешь? Стипендия-то маленькая. Я тебе переведу, как обычно, в понедельник, но ты не трать на ерунду. На фрукты эти ваши… мандарины. Купи нормальной еды. Гречки. Мяса.
— Мам, я студентка философского, мы едим идеи. Но мандарины тоже ем. В них витамин С. А витамин С помогает думать. Я думаю лучше, когда у меня во рту мандарин.
— О господи, — вздохнула мама. — Хоть картошку ешь. Картошка — это настоящая еда. А мандарины — это так, баловство.
Мама вздохнула. Она так и не смирилась с тем, что дочь выбрала философию вместо экономики. «На кого ты учишься, Аглая? Кем ты будешь работать? Профессором? А кто кормить будет? Мандарины?» Кукуша каждый раз отвечала, что счастье не едят, но маму это не убеждало.
— Мам, я сегодня делаю Круг.
— Опять? — Мама помолчала. — В прошлый раз ты делала Круг в общежитии, и твою гирлянду украли. И соседка снизу жаловалась коменданту, что ты топаешь и орёшь «Ты — человек, и я тебя вижу!».
— Её не украли, её взяли во временное пользование без спроса. А потом вернули. С запиской «Извините, у нас был день рождения, и мы хотели немного счастья». И гирлянда вернулась. С новыми лампочками. И записка была милой.
— И ты простила?
— Конечно. По Соловьёву, прощение — это высшая форма любви. А любовь — это когда ты не требуешь возврата гирлянды, а радуешься, что у людей был праздник. Даже если они взяли твою гирлянду без спроса. Это их маленькая соборность.
— Аглая, — мама снова вздохнула, — Соловьёв твой умер в 1900 году. А гирлянду можно купить новую за пятьсот рублей. Не надо путать.
— Мам, философия не про деньги. Философия про смысл.
— А стипендия? — уточнила мама. — Она тоже про смысл?
— Стипендия — про необходимость. А смысл — про мандарины.
Мама снова вздохнула. Но голос её стал мягче.
— Ладно. Только будь осторожна. И не раздавай всё мандарины, оставь себе. Ты худая, как щепка. Я на том фото, что ты прислала, у тебя рёбра видно. Ешь, Аглая. Ешь, пожалуйста. Я переживаю.
— Мам, я худая, потому что много думаю. Думание сжигает калории. Поэкспериментировать бы, но я пока не нашла грант на исследования “Интеллектуальная активность и метаболизм”.
— О господи, — сказала мама и повесила трубку. Но перед этим успела крикнуть: «Я люблю тебя, дурочка! Не умирай с голоду, ты мне нужна живая! И не дай себя украсть! В Москве всякие есть!»