Кукуша – Круг (Кукуша #1) (страница 1)
Кукуша
Круг (Кукуша #1)
Пролог. Имя, которое никто не выбирал
Кукуша — это, разумеется, не паспортное имя. В зачётке значится: Аглая Сергеевна Ветрова, четвёртый курс философского факультета МГУ. Специализация: экзистенциализм и русская религиозная философия конца XIX – начала XX века. Её курсовая — «Концепция соборности у В. С. Соловьёва и её проекция на микро-социум» — получила похвалу от самого профессора Кротова, человека желчного и скупого на «отлично».
Профессор Кротов славился тем, что его «отлично» за всю карьеру получили только три человека. Одним из них была Аглая Ветрова. Вторым — какой-то гений, ушедший в монахи. Третьим — сам профессор Кротов в молодости, но это он не подтверждал и не отрицал. В кулуарах факультета ходили слухи, что «отлично» Кротова — это диагноз, а не оценка. Оно означало: «Ты мыслишь настолько странно, что я не могу это игнорировать». Кукуша носила эту похвалу как орден.
«Аглая» в переводе с греческого — «блестящая», «сияющая». Когда Кукуша впервые узнала об этом, она долго смотрела в зеркало в коридоре общежития, пытаясь разглядеть сияние. Тогда ей было семнадцать, и она только приехала из маленького городка под Рязанью, где её все звали просто «Аля» или «чудачка». Сияния она не нашла — зато нашла мандарины в ближайшем ларьке и решила, что это и есть её истинная природа: кисло-сладкая, яркая, с запахом зимы и праздника.
С тех пор мандарины стали её топливом, её символом веры и, как позже скажет дядя Гриша, «поводом для кругосветного путешествия на одну стипендию». Она даже написала эссе для факультетской газеты: «Мандарин как Dasein: феноменология присутствия в одном фрукте». Эссе не напечатали — редактор сказал: «Ветрова, вы гений, но мы не можем опубликовать текст, где слово “кожура” встречается 47 раз».
В её комнате общежития на Юго-Западе, помимо мандариновых корок (она никогда их не выбрасывала — «они хранят эфир воспоминаний, а ещё их можно добавить в чай для медитативного эффекта»), лежат: зачитанный до дыр сборник Бродского, «Чевенгур» Платонова с карандашными пометками на каждой странице (иногда пометки противоречат друг другу — потому что Кукуша перечитывает книгу каждый семестр и каждый раз меняет мнение), «Generation „П“» Пелевина (она считает, что это классика XXI века, и готова спорить об этом до хрипоты, особенно в состоянии после двух чашек кофе), а на полке — полное собрание сочинений Шостаковича в аудиозаписях, скачанное с торрента в ту ночь, когда она не спала из-за курсовой по феноменологии.
В наушниках у неё часто играет Бах («орган — это голос Бога, который разговаривает сам с собой, но иногда перебивает Самого Себя, потому что у Бога тоже есть настроение, а ещё потому, что органные трубы — это такие же сложные штуки, как человеческие души»), а если грустно — Альбенис («испанская тоска слаще русской, потому что в ней есть гитара и надежда, что когда-нибудь будет солнце, а ещё в ней нет водки, а значит, тоска — честная, неразбавленная»). По утрам она иногда включает Шопена — чтобы проснуться. Но Шопен навевает ей сны наяву, и она рискует опоздать на первую пару. Поэтому чаще всего она просыпается под звук будильника и мат дяди Гриши за окном. Будильник у неё — не мелодия, а запись лекции Кротова о «Бытии и времени». Кротов говорит: «Забота, забота, забота…» — и Кукуша подскакивает, как ужаленная. Потому что даже во сне она не может игнорировать профессора.
При этом Аглая Ветрова твёрдо верит, что вселенская любовь живёт в мандаринах, а пространство — в объятиях. Соседи по общаге зовут её Кукушкой. Потому что иногда она вылетает из комнаты растрёпанная, кричит «сейчас буду всех счастливыми делать!» и раздаёт фрукты. И потому что так же неожиданно может замолчать, нахохлиться и уйти читать Хайдеггера в позе эмбриона, свернувшись калачиком на продавленном диване, и не выходить оттуда два часа, а потом выйти с красными глазами и сказать: «Хайдеггер — тяжёлый человек. Но справедливый». Настя, её соседка, проверяла — Кукуша действительно плачет над Хайдеггером. Не от жалости. От восторга. «Он понял, — шепчет она, — он понял, что мир — это не вещи, а события. А я — событие. И ты — событие. И даже этот стул — событие. Только стул об этом не знает».
В коридоре общежития висит объявление, написанное её рукой фиолетовым маркером: «Внимание! Сегодня в 19:00 в комнате 407 — философский кружок. Тема: "Счастье как категория бытия и мандарин". Приносите фрукты и хорошее настроение. Кто придёт без улыбки — будет угощать всех чаем». Соседи смеются, но иногда заходят. Даже комендантша тётя Люба, которая не верит ни в Бога, ни в Шостаковича, ни в Пелевина, как-то принесла печенье и сказала: «Ты, Кукушка, дура, но дура добрая. Это редкость. В наше время дураки чаще всего злые». Кукуша тогда долго думала над этой фразой и пришла к выводу, что тётя Люба — тайный экзистенциалист. «Она говорит “дура”, — объясняла Кукуша Насте, — но имеет в виду “подлинное бытие”. Просто у неё словарный запас другой».
Глава 1. Утро, которое началось с мата и закончилось планом
В то утро Кукуша проснулась от того, что за окном кто-то громко и безнадёжно ругался матом. Сосед снизу, дядя Гриша, пытался припарковать свой «Запорожец» цвета выцветшей ржавчины между бетонной клумбой и фонарём — и проигрывал. Уже в седьмой раз. Кукуша знала, что седьмой, потому что она проснулась от первого и с тех пор считала. Каждый раз дядя Гриша выходил из машины, обходил её, чесал затылок, снова садился — и сдавал назад. Клумба оставалась невредимой, фонарь тоже, но «Запорожец» каждый раз оказывался в трёх сантиметрах от идеала.
Счёт матюков перевалил за тридцать. Кукуша, которая не спала, а лежала с открытыми глазами и размышляла о том, можно ли считать парковку формой Dasein — присутствия в мире, — насчитала двадцать три уникальных ругательства и два авторских неологизма, которые дядя Гриша, видимо, изобрёл на месте, в приступе творческой ярости. Одно из них — «мандаринно-хреновая ось симметрии» — ей особенно понравилось. Она записала его в телефон, в заметку «Народное философское».
В комнате было холодно. Батареи в общежитии включали по графику, а график, кажется, составлял тот же дядя Гриша, только в плохом настроении. Кукуша натянула на себя плед, в котором запуталась с ног до головы, и проковыляла к окну. На ней была растянутая футболка с коалой, держащей сердечко (подарок Насти на день рождения — «потому что ты такая же милая и беспомощная, как коала, и так же любишь эвкалипт, то есть мандарины»), и вязаные носки без пары (второй ушёл под диван ещё в прошлом месяце, и Кукуша решила, что это «жертва быту», а быту надо жертвовать, иначе он тебя сожрёт).
Она высунулась в форточку. На вид — девушка, которую можно принять за старшеклассницу, если бы не глаза: слишком серьёзные и чуть навыкате, как у человека, привыкшего думать о вечном, о Боге, о свободе и о том, почему профессор Кротов носит один и тот же свитер три года подряд (Кукуша подозревала, что свитер — это тоже философский жест, но какой — она пока не расшифровала. «Может быть, — рассуждала она, — это такое “возвращение к вещам себе”, хайдеггеровская попытка уйти от навязанных смыслов. А может, он просто бедный, как и все мы»). В волосах торчала мандариновая корка (вчера она делала маску «для раскрытия биополя» по методике, найденной в запрещённом паблике, но это отдельная история, связанная с двумя бессонными часами и чтением отзывов на форуме экстрасенсов, где один человек написал: «Поле раскрылось, но соседи вызвали санитаров». Второй добавил: «Поле раскрылось, зато вакуумный пылесос сломался». Кукуша решила рискнуть).
— Дядя Гриша! — крикнула она ласково, перекрывая шум двигателя, который работал с таким надрывом, будто «Запорожец» пытался взлететь или хотя бы доползти до пенсии. — Вы просто неправильно мыслите. По Хайдеггеру, бытие-в-мире — это всегда забота. А забота, в свою очередь, требует не насилия над пространством, а диалога. Представьте, что вы не машину паркуете, а обнимаете пространство. Автомобиль любит ласку. Он чувствует ваше настроение. Если вы злитесь — он косячит. Если вы спокойны — он сам заезжает, куда надо.
Дядя Гриша, бывший шофёр бетономешалки, человек с лицом, которое видело и войну, и перестройку, и дефолт, и, кажется, даже изобретение колеса — настолько оно было морщинистым и выветренным, — поднял голову. Увидел торчащие во все стороны кудри (она не мыла их два дня — экономила силы на курс по «Философии цифрового одиночества», который читал приглашённый профессор из Питера, носивший чёрную водолазку и говоривший так тихо, что все засыпали, но просыпались от ощущения, что они бесконечно одиноки в холодной вселенной), мандариновую корку и глаза, которые смотрели на него с абсолютной, нечеловеческой верой в то, что «Запорожец» можно обнять. И что обнимание пространства — это не метафора, а метод.
Он вздохнул. Глубоко, по-мужски, всем своим существом, привыкшим к бетону, бензину и человеческой глупости. Вздохнул так, что стекла в «Запорожце» чуть не лопнули.
— Кукуша, — сказал он беззлобно, помедлив, — иди к бабке. А машину не трогай. Я сам как-нибудь. По-человечески.