Кукуша – Круг, который не кончается (Кукуша #10) (страница 1)

Кукуша

Круг, который не кончается (Кукуша #10)

Пролог. Мысль о последнем разе

Кукуша проснулась от того, что за окном звонко чирикали воробьи. За десять лет она привыкала к разным звукам: к плачу Софии, когда та была младенцем и не хотела спать; к лаю Чуни, которая требовала еды или прогулки в неурочный час; к ворчанию Павла, когда он искал очки, лежащие у него на лбу; к стуку тополиных веток о крышу в ветреные ночи. Но воробьи пели всегда. Даже в самые тяжёлые дни — когда болела Чуня, когда ссорилась с Павлом, когда казалось, что все её философские идеи ничего не стоят. Воробьи не спрашивали разрешения. Они просто пели.

Она села на кровати, посмотрела на спящего рядом Павла — он чуть постарел, на висках появилась седина, но лицо было таким же родным — на Чуню, которая лежала у неё в ногах, свернувшись калачиком, и вдруг подумала: «А ведь когда-нибудь это кончится. Не любовь, нет. А эти дни. Эти утра. Этот тополь за окном. Звук чайника на кухне. Шаги Павла в коридоре. Чуня, которая тычется носом в ладонь, чтобы её погладили».

Мысль была не горькой, а какой-то прозрачной, как утренний воздух, когда ещё не проснулся город и только воробьи нарушают тишину. В ней не было отчаяния — только лёгкая печаль и странная благодарность.

— Павел, — сказала она, тронув мужа за плечо. — А что, если сегодня собрать последний круг?

Павел не открыл глаз. Он всегда просыпался медленно, как будто не хотел расставаться со снами.

— Последний? — пробормотал он, всё ещё не понимая. — Почему последний?

— Не знаю. Чувствую. Что надо подвести черту. Как в книге. Ты же филолог, должен понимать.

— В хорошей книге черту не подводят, — сказал Павел, наконец открывая глаза. — Просто переворачивают страницу. И читают дальше.

— Вот и я хочу перевернуть страницу. Не закрыть книгу. А перевернуть.

Она встала, накинула халат, вышла на кухню. Чайник уже закипел — она поставила его автоматически, даже не думая. Налила кофе в свою любимую кружку с надписью «Лучший философ двора» — София подарила на восьмое марта. Села у окна.

За десять лет дневников стало много — целая полка в шкафу. Синие, зелёные, потрёпанные, с пятнами от кофе и мандаринового сока. Каждый год — новый дневник, каждая повесть — новый этап. Но этот, последний, был почти пуст. Только несколько записей в начале, только наброски идей, которые она так и не развила.

Она открыла его на первой странице и написала:

«Сегодня я собираю последний круг. Не потому, что устала. Не потому, что разочаровалась. А потому, что хочу запомнить этот день. Каждого. Каждую улыбку. Каждое слово. Круги не кончаются, но этот будет особенным. Он будет о том, что мы стали друг другу семьёй. Не по крови. По духу. По выбору. По любви».

Она отпила кофе, посмотрела в окно. Тополь был старым, шумным, в его кроне давно поселились воробьи и одна белка. Рыжая, пушистая, с длинным хвостом, она скакала по веткам каждое утро, собирая шишки. София называла её «Мандаринкой», потому что белка была цвета мандариновой корки.

На кухню вбежала София. Ей уже шёл одиннадцатый год, она училась в четвёртом классе, носила косички и ужасно походила на Кукушу в молодости — только без мандариновых корок в волосах, хотя иногда, для смеха, закладывала их за уши.

— Папа, а сегодня будет круг? — спросила она, запрыгивая на стул.

— Будет, — ответила Кукуша. — Самый главный.

— А почему самый главный?

— Потому что я так решила. Потому что я хочу, чтобы все пришли. Даже те, кто давно не приходил.

— А Чуня придёт?

— Конечно. Она — главная гостья. Без неё никакого круга не будет.

Чуня, услышав своё имя, спрыгнула с кровати — медленно, с достоинством пожилой леди, — подбежала к кухне, вильнула хвостом. Ей было уже десять — по собачьим меркам солидный возраст, почти пенсионный. Она поседела на морде, спала больше, чем раньше, и редко лаяла — только по делу. Но глаза оставались теми же — преданными, мудрыми, чуть грустными, как у существа, которое знает о жизни больше, чем говорит.

«Чуня, — подумала Кукуша. — Ты была моим учителем. Ты научила меня радоваться мелочам и не бояться крушений. Ты показала, что планы — это не главное. А главное — быть рядом. Сегодня я скажу тебе спасибо. При всех. Громко, чтобы ты поняла».

Она погладила собаку, поцеловала в макушку. Чуня пахла привычным запахом — псиной, улицей, сухой травой. Этот запах стал для Кукуши запахом дома.

— Ты — лучшая запятая в моей жизни, — сказала Кукуша. — Без тебя предложение было бы слишком прямым.

Чуня не поняла метафору. Но вильнула хвостом.

Глава 1. Сборы

Кукуша решила, что последний круг должен быть не во дворе — у тополя, как обычно, а у неё дома. В тесной квартире, где всё пахло мандаринами (она по-прежнему развешивала корки на батареях — традиция, которая пережила десять лет), книгами и Чуней. Места было мало, но уюта — много.

— Поместятся все? — сомневался Павел, оглядывая гостиную, которую они освободили от лишней мебели. Диван отодвинули к стене, журнальный столик вынесли в коридор, кресло переставили в спальню.

— Поместятся, — уверенно сказала Кукуша. — Мы будем сидеть на полу. Как в старые добрые времена. Помнишь, когда мы только начинали, на круги приходили по десять человек и все умещались во дворе у тополя?

— Во дворе было больше места, — заметил Павел.

— А дома больше уюта. Не спорь.

Она испекла пирог. Сама. Без пожаров, без подгоревшей корочки, без теста, которое прилипает к противню. За десять лет она научилась готовить — не блестяще, как баба Зина, которая могла испечь пирог с закрытыми глазами, но съедобно. Даже вкусно. Павел больше не давился и не просил соль.

Баба Зина пришла на пробу утром, попробовала кусочек и вынесла вердикт:

— Ты стала человеком, Кукушка. Раньше от твоей стряпни можно было кастрюлю выкинуть вместе с содержимым. А теперь — ничего. Даже пальчики оближешь.

— Спасибо, баба Зина. Это вы научили. И жизнь. И Чуня.

— Чуня тут ни при чём, — отмахнулась баба Зина. — Собака не печёт пирогов. Собака — это про душу. А пироги — про руки. Ты своими руками научилась. Молодец.

Она похлопала Кукушу по плечу — сухой, тёплой ладонью — и ушла досматривать свои пирожки (она собиралась принести целую гору на круг).

Кукуша разослала приглашения в районный чат. Чат давно уже превратился из формального «соседского комитета» в дружескую переписку, где обсуждали погоду, рецепты, политику (редко и осторожно) и, конечно, Чуню.

Она написала просто:

«Дорогие мои. Сегодня в 18:00 у меня дома. Последний круг. Приходите, если помните. Если нет — всё равно приходите. Адрес вы знаете. Мандарины будут. Пирог тоже».

Ответы пришли мгновенно. Баба Зина: «Помню. Приду. С пирожками. Две горы». Дядя Гриша: «А чё сразу последний? Не помирать же собираешься? Хотя если помирать — то зови, я грех на душу возьму, последний коньяк открою. Приду, куда денусь». Валерий: «Буду. Чуне принесу подарок. Она заслужила. За все десять лет». Лена: «Приду с Артёмом. Он уже большой, почти как папа ростом, но помнит тебя. И мандарины. И как ты нас всех учила быть добрее». Аня и Катя: «Мы с гирляндой! Той самой, оранжевой! Давно не виделись. Ждите». Тётя Люба: «Принесу самовар. Чай пить без самовара — деньги на ветер. И не спорь, Кукушка, я старая, мне виднее».

Кукуша улыбнулась, читая сообщения. Ей показалось, что время вернулось назад. Но нет — время не вернулось. Оно сделало круг. Как и обещало. Как и всегда.

Глава 2. Старые друзья

В шесть часов квартира наполнилась людьми. Они приходили не все сразу, а потоком — сначала самые быстрые (Аня и Катя с гирляндой), потом те, кто живёт через подъезд (баба Зина и Валерий), потом те, кто добирался из других домов (Лена с Артёмом, дядя Гриша из соседнего двора).

Баба Зина пришла с пирожками — целой горой. Они лежали на трёх тарелках, накрытых льняным полотенцем: с капустой, с картошкой, с яблоками. Пахло от них так, что у Кукуши потекли слюнки, хотя она только что ужинала.

— Баба Зина, вы как всегда, — сказала Кукуша, обнимая старушку.

— А что я? Я — ничего. А пирожки — всё, — ответила баба Зина. — Я без пирожков — не я. Ты же знаешь.

Дядя Гриша пришёл с бутылкой коньяка — «для сугреву», как он выразился, хотя на улице было плюс двадцать. Бутылка была старой, с пылью на горлышке, видимо, береглась для особого случая.

— Для какого повода? — спросила Кукуша.

— Для последнего, — сказал дядя Гриша. — Ты же сказала — последний круг. Раз последний — значит, особенный. А особенный без коньяка не бывает.

— А если я не пью?

— А ты и не будешь. Я буду. За тебя.

Валерий Степанович пришёл с коробкой собачьего печенья для Чуни. Коробка была огромной, явно из дорогого магазина, с золотыми буквами и нарисованными косточками.

— Валерий, это слишком дорого, — сказала Кукуша.

— Ничего не слишком, — ответил Валерий. — Чуня десять лет лечила мне душу. Днём и ночью. Каждый день. Самое малое, что я могу — купить ей печенья на полгода вперёд.

Лена пришла с Артёмом. Артём, которому было уже шестнадцать, вытянулся выше матери, голос сломался и стал басовитым, но в глазах оставалась та же детская доброта.

— Аглая, — сказал он, робея. — Я помню вас. Вы кормили меня мандаринами, когда я плакал. Вы сказали, что мужчины тоже плачут. Я запомнил.

Кукуша обняла его — как когда-то, маленького, плачущего на лавочке.