Кукуша – Филолог (Кукуша #3) (страница 1)
Кукуша
Филолог (Кукуша #3)
Пролог, в котором мандарины вернулись, а любовь заговорила стихами
После пожара на кухне прошло две недели, четыре дня и семь часов — Кукуша считала, потому что без плиты жизнь потеряла половину смысла, но вторую половину, как ни странно, приобрела.
Тётя Люба, комендантша с железным характером и мягким сердцем (она плакала над каждой серией «Улиц разбитых фонарей» и при этом могла одним окриком остановить драку трёх пьяных второкурсников), всё ещё косилась на Кукушу, но запрет пользоваться плитой оставался в силе. На дверях кухни висело объявление, напечатанное на принтере, с рамкой из кошачьих лапок, скопированных из интернета:
«Ветровой (Кукуше) — вход воспрещён. Для приготовления пищи использовать только микроволновку, и то без экспериментов. Подпись: комендант Любовь Ивановна (тётя Люба). Срок запрета — до особого распоряжения».
Кукуша не обижалась. Она даже была благодарна — отчасти. Теперь у неё появилось больше времени на философию, на круги, на размышления о соборности и — самое главное — на Павла.
А Павел, тот самый филолог с умными глазами (цвета мокрого асфальта, если верить Кукуше) и длинными пальцами, которые пахли книжной пылью и почему-то корицей, не уехал в марте. Он продлил отпуск — сказал дяде Валерию, что пишет диссертацию о языковой картине мира в прозе Набокова. Дядя Валерий, который работал инженером на закрытом заводе и ничего не понимал в филологии, но гордился племянником, только крякнул и выдал аванс на три месяца вперёд.
На самом деле Павел ходил с Кукушей в кино (смотрели какой-то артхаус про японского поэта, уснули оба), читал ей стихи на скамейке у подъезда (от Блока до Бродского) и спорил о том, можно ли считать «кофе» среднего рода. Кукуша считала, что можно, если кофе растворимый. Павел пожимал плечами и цитировал словари: Розенталя, Лопатина, даже Ожегова — по памяти, чем производил на Кукушу неизгладимое впечатление.
— Ты ходячая филологическая энциклопедия, — сказала она ему однажды, когда он объяснил разницу между «одеть» и «надеть» в десятый раз.
— Нет, — ответил Павел. — Энциклопедия — это скучно. Я ходячий синдром отличника. Это диагностировано.
Мандарины в магазинах наконец-то появились. Вьетнамские, зелёные, с тонкой шкуркой и кисловатые — не такие сладкие и ароматные, как зимние, абхазские, но Кукуша была счастлива. Она купила три килограмма на деньги, которые заняла у Насти (Настя сказала: «Это мои последние пятьсот рублей, Кукуша, ты мне должна будешь до пенсии. И ещё проценты — пять мандаринов в год, иначе буду жить у тебя»), и раздала их всем соседям.
Дядя Гриша взял два. Один съел сразу, прямо в коридоре, не чистя — кожуру выплюнул в урну. Второй положил в бардачок своей «копейки» — «на чёрный день, когда философия кончится, а мандарины останутся».
Баба Зина, увидев мандарины, всплеснула руками:
— Мандарины в марте — это как любовь в старости. Поздно, но приятно.
— Баб Зин, какая старость? — возмутилась Кукуша. — Вам всего семьдесят два.
— Внучка, — сказала баба Зина, — когда тебе стукнет семьдесят два, ты поймёшь, что каждый мандарин — подарок судьбы. А каждое доброе слово — мандарин.
Валерий Степанович взял целых пять, долго перебирал их, будто оценивая качество, потом написал в районный чат МАХ:
«Мандарины хорошие. Спасибо, Аглая. Заходите на блины. В субботу в 18:00. Жду всех. Кто не придёт — тот не уважает трудовой народ».
Лена с Артёмом устроили фотосессию: малыш сидел в коляске с мандариновой коркой на голове (Лена надела её как шляпу, не удержалась) и радостно кричал «ма!». Лена выложила фото в соцсети с подписью: «Мандариновый король нашего двора. Спасибо, Кукуша, за счастье». Под постом собралось сорок два лайка и комментарий от неизвестного «А мандарины-то не мытые?» — Лена комментарий удалила, а автора заблокировала.
Аня и Катя, две вечные студентки-заочницы, которые жили на третьем этаже и вечно спорили, кто из них красивее (обе были красивые, но с разной степенью осознания этого факта), пришли в общежитие, съели половину запасов и заявили, что Кукуша — «фея мандаринового измерения» и «существо, не поддающееся земной классификации».
Павел не ел мандарины. Он смотрел, как Кукуша ест, и улыбался.
— Ты похожа на бурундука, — сказал он однажды, когда Кукуша закинула в рот шестую дольку за минуту.
— Бурундуки делают запасы на зиму, — ответила Кукуша с набитым ртом. — Я делаю запасы счастья. Это разные вещи.
— Бурундуки тоже счастливы, когда орехи находят.
— Ты сравниваешь высокое с низким, — обиделась Кукуша, хотя на самом деле не обиделась, а притворялась. — Счастье — это категория экзистенциальная. Орехи — нет.
— А мандарины?
— Мандарины — это медиатор между бытиём и повседневностью. Хайдеггер не понял бы, а Соловьёв — понял бы. Он любил цитрусовые. Я читала его письма.
— Он любил апельсины, — поправил Павел. — В письмах к сестре он упоминает апельсины. Мандарины — это уже поздняя советская традиция.
— Ты споришь с философом о цитрусовых? — прищурилась Кукуша.
— Я филолог. Я спорю о словах. А слова «мандарин» и «апельсин» имеют разную этимологию. Хочешь расскажу?
— Не хочу. Хочу, чтобы ты сказал, что я милая.
— Ты милая, — сказал Павел. — Бурундук.
Кукуша засмеялась. Она вдруг поняла, отчётливо и бесповоротно, как математическую теорему, которую, наконец, доказали: она влюблена. Не в идею всеобщего счастья, не в мандарины (хотя они хороши), не в Соловьёва (он мёртв и, кажется, был женат на другой). В этого человека с очками (которые он постоянно поправлял, даже когда не нужно), который умеет готовить блины (с пылу с жару, с маслом и сметаной) и читает Пушкина наизусть — не только «Я вас любил», но и «Пиковую даму» целиком.
Она посмотрела на свои руки, перепачканные мандариновой цедрой. Потом на Павла. Потом снова на руки. И улыбнулась — так, как улыбаются люди, которые нашли что-то, что не искали, но очень хотели.
Глава 1. Лекция, на которую не надо было ходить (или как Кротов впервые улыбнулся)
В четверг у Кукуши была лекция по философии языка — спецкурс профессора Кротова, на который записывались только самые отчаянные, потому что Кротов не прощал ошибок, не принимал «на отвали» и мог выгнать из аудитории за неподготовленный вопрос. Но Кукуша любила этот спецкурс. Любила за то, что Кротов, при всей своей желчности, был честен. Он не врал, не украшал, не подлизывался к деканату. Он просто знал философию и требовал, чтобы другие её знали.
Она пришла в аудиторию раньше всех — в 9:45, хотя лекция начиналась в 10:00. В аудитории пахло мелом (вечным, ничем не выводимым), старыми книгами (библиотека философского факультета была гордостью МГУ и проклятием всех аллергиков) и почему-то котлетами из столовой — запах просачивался через вентиляцию, создавая странный ассоциативный ряд: Платон, котлета, Аристотель, котлета, Кант — опять котлета.
Кукуша положила на стол конспект (исписанный вдоль и поперёк, с полями, заполненными вопросами к самой себе), мандарин (для вдохновения — она верила, что цитрусовый запах стимулирует мозг, хотя научных подтверждений не было) и плеер с Шостаковичем (на случай, если Кротов начнёт говорить слишком медленно — тогда она включала Симфонию №7 и слушала её краем уха, чтобы не уснуть). Она достала ручку, починила её (сломалась пружинка, пришлось дуть в стержень — это сработало), и приготовилась писать.
Профессор Кротов, как всегда в своём неизменном свитере (сером, с вытянутыми локтями и крошечной дырочкой на левом рукаве, которую он отказывался зашивать — «это напоминание о суровых девяностых»), вошёл ровно в 10:00, окинул аудиторию мрачным взглядом (взгляд этот действовал на первокурсников как ультразвук на грызунов — они съёживались) и начал без приветствия:
— Сегодня мы поговорим о соотношении языка и бытия. Как вы знаете, Хайдеггер утверждал, что язык — это дом бытия. В этом доме, однако, живут не все. Некоторые ютятся в подвале, некоторые — на чердаке. Вопрос: кто определяет, кому где жить? Ветрова, — Кротов повернулся к Кукуше, — вы уже подняли руку. Я ещё не закончил вопрос.
Кукуша опустила руку. Подождала десять секунд. Кротов замолчал, выжидающе глядя на неё — серые глаза, густые брови, морщины вокруг губ (результат многолетнего неодобрения всего и вся). Кукуша выдержала паузу, затем спросила:
— Теперь можно?
— Можно.
— Язык — это не только дом бытия, но и мост между бытиями. Если бытие каждого человека — это его комната, то язык — это коридор. А диалог — когда ты выходишь в коридор и стучишься в соседнюю дверь. Но иногда люди заколачивают свои двери изнутри. И тогда никакой язык не поможет.
Кротов помолчал. Снял очки (тяжёлые, в металлической оправе, они оставляли следы на переносице), протёр их носовым платком (клетчатым, мятым) и надел снова. Аудитория замерла.
— Ветрова, — сказал он наконец, — вы сейчас описали коммунальную квартиру, а не экзистенциальную философию. Но… ладно. Засчитывается как оригинальная метафора. Однако откуда вы взяли, что люди заколачивают двери?