Кукуша – 1 500 000 (страница 3)

Шла два часа. Автобус не стала ждать — на мёрзлом ветру, под медленно падающими снежинками, которые казались ей не красивыми, а просто кристаллами воды с определённой конфигурацией молекулярной решётки. Гексагональная сингония. Параметры ячейки: а = 0,452 нм, с = 0,735 нм. Каждая снежинка уникальна, потому что траектория её роста в пересыщенном паре зависит от температуры и влажности в каждый микросекундный интервал. Хаос, порождающий порядок. Симметрия, рождающая уникальность.

Мама любила снег. Мама любила зиму. Мама говорила, что снег делает Москву чистой — не физически, а визуально, скрывает серый асфальт, грязные стены, облезлые скамейки. Мама любила покупать продукты в магазине на углу, потому что «рукой подать и цены ниже, чем в Ашане, а у нас с зарплатами не разгуляешься». Мама не знала, что цена внизу — это цена наверху. Чем дешевле консервы, тем больше вероятность, что на производстве сэкономили на стерилизации, на контроле качества, на зарплате технолога. Экономия в пять копеек на банку — и вот уже мамы нет, и Таня идёт по кладбищу в школьных туфлях, примерзая подошвами к утоптанному снегу.

Могила была свежей. Земля ещё не осела — насыпной холм возвышался над уровнем участка сантиметров на пятнадцать. Венки стояли пирамидкой, уже припорошенные снегом: казённые, от предприятия, на котором мама работала последние пять лет, от соседей с лестничной клетки, от отцовского начальства, от каких-то дальних родственников, которых Таня видела всего два раза в жизни. На одном из венков лента обвисла и волочилась по снегу, оставляя за собой тёмную дорожку от расползающейся краски.

Таня опустилась на колени прямо в снег. Не потому, что так полагалось — она не знала и не особенно уважала ритуалы, которые не имеют объективного смысла. А потому, что тело само подогнулось — от холода, от усталости, от той внутренней дрожи, которая не была ни страхом, ни горем, а чем-то третьим, для чего в русском языке, может быть, и есть слово, но Таня его ещё не нашла.

Она положила ладонь на заиндевевший холмик. Земля была твёрдой, как бетон. Промёрзла насквозь. В таких условиях микроорганизмы не разлагают органику — кладбище зимой — это гигантский природный холодильник, где тело сохраняется почти нетронутым до весны. Таня подумала об этом и тут же запретила себе думать. Не время.

— Мама, — сказала она тихо. — Они смеются. Папа молчит. Брат тоже. Полиция сказала — сама виновата. Все говорят, что это случайность. Но я знаю, что это не случайность. Это система.

Она помолчала. Ветер завывал на восточной стороне кладбища, где не было деревьев, только голое поле и далёкие огни промзоны.

— Я посчитала. ВОЗ опубликовала доклад. Полтора миллиона человек в год умирают от небезопасной пищи. 1 500 000. Это население целого города. Огромного города. И никто не приходит в полицию. Никто не требует наказать виновных. Потому что так устроен мир — экономить на безопасности, потому что дешевле заплатить за смерть, чем за стерилизацию. Потому что вероятность низкая, и статистика размазана, и ни один конкретный человек не чувствует себя ответственным. И каждый говорит: «Это случайность. Никто не виноват. Жизнь продолжается».

Таня подняла голову. В темноте кладбища, среди крестов и памятников, среди мраморных ангелов с отбитыми носами и гранитных звёзд, присыпанных снегом, она выглядела как маленькая, очень точная модель чего-то огромного. Может быть, баллистической ракеты. Может быть, формулы, которая описывает фазовый переход — момент, когда количество переходит в качество.

— Я не прошу у тебя прощения за то, что сделаю. Я просто клянусь тебе. Прямо сейчас. На этом месте. Я не позволю этому злу остаться безнаказанным. Я найду каждого — от продавца в ларьке, который не снял с полки просрочку, до владельца распределительного центра, который дал команду не списывать партию, а пустить в продажу. Я изучу всё — микробиологию, чтобы понимать, как размножаются патогены. Химию, чтобы определять токсины. Токсикологию, чтобы вычислять дозы. Логистику, чтобы проследить цепочку поставок. Законодательство, чтобы найти дыры, через которые уходит ответственность. Я стану лучше, чем они. Умнее. Холоднее.

Голос Тани звучал ровно, как монотонный сигнал — но в этом монотоне было что-то более страшное, чем крик. Крик — это эмоция, он кончается. Монотон — это состояние, которое может длиться годами.

— Я сделаю так, что ни одна мать не умрёт от банки тушёнки, потому что те, кто это допустил, будут бояться даже дышать в сторону продуктового склада. Я построю систему, которая перекроет все пути этому дерьму — от фермы до вилки. А если человечество не способно защитить себя само — человечество придётся защитить против его воли. Как ребёнка, который тянет руки к горячей плите. Ему не нравится, когда его оттаскивают. Ему больно. Он плачет. Но он живёт.

Она замолчала на несколько секунд. Только ветер и снег.

— И ещё, мама. Я тебе отомщу. Не тем, кто убил тебя — они даже не знают, что тебя убили, они просто подписали накладную и пошли пить чай. Я отомщу всему этому миру, в котором смерть одного человека — это статистическая погрешность, а смерть полутора миллионов — просто строчка в отчёте ВОЗ, которую читают на английском и забывают к следующему абзацу. Я сделаю так, что они запомнят. Все.

Таня встала. Колени промокли насквозь, колготки примёрзли к коже, но она даже не поморщилась. Она стряхнула снег с платья, поправила воротничок — форменный, мама говорила, что форма дисциплинирует, потому что напоминает о принадлежности к системе, даже если система несовершенна, — и развернулась к выходу.

В двух метрах от неё стоял старик в чёрном пальто и меховой шапке. Он, видимо, пришёл на соседнюю могилу и слышал всё. Глаза у него были старческие, выцветшие, но в них не было ужаса. Было что-то вроде узнавания — как будто он уже видел однажды такой взгляд. В девяностые. Или в сорок первом. Или когда-то ещё, когда мир менялся не по щелчку пальцев, а по воле одержимых.

— Девочка, — сказал он хрипло. — Ты бы поосторожнее с такими обещаниями. Одержимость — плохой советчик.

Таня посмотрела на него. Прямо. Спокойно.

— А без одержимости — какой во мне смысл? — ответила она и пошла к выходу.

Шла долго. Ворота кладбища были закрыты, пришлось перелезать через забор — метровой высоты кованая решётка, легко, только платье порвала о штырь. Дома её ждали отец и старший брат, Денис, студент третьего курса МАДИ, вечно хмурый, вечно в наушниках, вечно такой далёкий, что Таня иногда забывала, что он живёт в соседней комнате.

— Где ты была? — спросил отец, не оборачиваясь от телевизора. По экрану шёл какой-то старый фильм, чёрно-белый, про войну. Солдаты бежали в атаку, падали, вставали, снова падали. Бесконечный цикл, у которого нет смысла, потому что зритель знает, что война когда-нибудь кончится, но солдаты на экране — нет.

— На кладбище.

— Дура, — сказал Денис, не поднимая головы от телефона. Большой палец скользил по экрану — игра, какая-то стрелялка с пиксельными монстрами. — Ты заболела? -17 же на улице. Уши отморозишь, волосы — потом в больницу опять. У нас денег нет на твои больницы.

— Я здорова, — повторила Таня, хотя губы у неё посинели и руки тряслись мелкой дрожью, не связанной с нервной системой — чисто физиологическая реакция на переохлаждение. — Я оденусь теплее в следующий раз.

— Таня. — Отец выключил звук. Телевизор продолжал показывать атаку, но молча — солдаты открывали рты, но криков не было. Он повернулся. Посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который только что пересёк линию, о которой не договаривались, но все знали, что она есть. — Всё кончено. Мамы нет. Это трагедия. Мы все скорбим. Мы все её любили. Но жизнь продолжается. Ты идёшь в школу. Заканчиваешь восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый. Потом — институт. Потом — работа. Потом — своя семья. Так устроен мир. Так устроена жизнь.

— Да, — сказала Таня. — Именно так он устроен.

— И ты не будешь больше ходить в полицию. Не будешь ничего расследовать. Не будешь… — он запнулся, подбирая слово, — не будешь мстить. Поняла?

— Поняла.

В прихожей повисла тишина. Денис, наконец, оторвался от телефона, посмотрел на сестру поверх экрана, и что-то мелькнуло в его глазах — может быть, испуг, может быть, догадка. Он был старше на шесть лет, но всегда считал Таню странной, а теперь — опасной. Опасной в том смысле, в каком опасны дети, которые не плачут, когда больно, и не кричат, когда страшно.

— Ты врёшь, — сказал он неожиданно. — Ты не поняла. Ты просто сказала «поняла», чтобы мы отстали.

Таня улыбнулась. Второй раз за сегодня. Улыбка была такой же, как на кладбище — слишком симметричной, слишком идеальной, слишком пустой. Улыбка робота, который выучил мимику, но не понял её происхождения.

— Я всегда говорю правду, — ответила она. — Я действительно поняла, как устроен мир. Спасибо вам обоим за объяснение.

Она ушла в свою комнату — восемь квадратных метров, стол у окна, книжная полка, на которой рядом с учебниками по алгебре и русскому, с задачками по физике и прописными истинами по истории стояла энциклопедия «Биология. Человек», купленная мамой в прошлом году на книжной ярмарке на Красной площади. Мама тогда долго выбирала, листала, сравнивала издания, говорила: «Танюша, смотри, какая хорошая, и картинки цветные, и бумага плотная». Энциклопедия стоила тысячу двести рублей — четверть маминой зарплаты после всех вычетов. Но мама купила.