Ксюша Левина – Спящая красавица (страница 3)
Ходили слухи, что там живут две сумасшедшие одинокие тетки и их внучка – девочка с какой-то фантастической болезнью, иначе зачем жить в изоляции на домашнем обучении. Я никогда не интересовался этой семьей, хотя сейчас об этом искренне жалею. Все могло бы сложиться иначе. И быть может, я избежал бы этих двух лет, полных злости и неизвестности?
В любом случае два года назад я был другим человеком, и все, что меня интересовало, – это как улизнуть от деда и его глупых заданий, как спрятаться так, чтобы меня не разбудили в восемь утра, и как не забыть потушить костер, чтобы в очередной раз не спалить кусты у озера.
Вся моя жизнь сводилась к одному: убедить дедушку Рейхаля оставить меня наконец в покое… А потом в нашем доме прозвучала фраза «обширный ишемический инсульт», и единственное, о чем я теперь мечтал, – чтобы он никогда меня не оставлял.
Его сыновья уже делят наследство, хотя он еще жив. Их жены ссорятся, обсуждая, в какие цвета перекрасить комнаты в доме перед продажей. Старший внук высчитывает, сколько процентов достанется им с женой и за сколько он их перепродаст. И все они глупцы, потому что не знают горькой истины. Сначала они потеряют главу семейства – единственного Рейхаля, у которого была голова на плечах. А потом они потеряют и холдинг, потому что во главе его встану я. Необразованный, ленивый, наглый идиот, который еще вчера не знал, что такое размотка, шрот, орошение и сколько метров в гектаре.
Мне заведомо грустно от мысли, что я все могу испортить. Но страшнее позволить сделать это двум жадным придуркам, которые прямо сейчас спорят в коридоре, кто из них больше сделал для компании. На этот вопрос я могу ответить. Это агрономический отдел – команда, которую дед сколотил за двадцать лет, выращивая из перспективных специалистов матерых профессионалов. Вот кто на самом деле сделал больше для компании.
– Фи-и-ил. – Яна сжимает мою руку, даже пытается переплести наши пальцы, но я высвобождаюсь и отворачиваюсь.
– Что ты здесь делаешь? – стараюсь выглядеть спокойным, но выходит паршиво.
Яна наверняка замечает, как я дергаю носком кроссовки, как барабаню пальцами по подлокотнику и как покрываюсь испариной.
Ненавижу это время: утро уже наступило, а врач еще не пришел. Мы просто ждем, что деда выведут из медикаментозной комы и отправят домой. Точнее, я жду. Уже не уверен, что отец и дядя вообще рассчитывают на то, что он очнется. Не хочу их заранее расстраивать, но лучше бы они общались с врачом, а не с юристом по несуществующему завещанию.
– Я с семьей… – начинает Яна, но я даже слышать ее не хочу.
– Это не твоя семья. Ты дочь адвоката, а не родственница.
– Я вообще-то у Алексея Федоровича прохожу практику и…
– Вот и проходи. –
– Но у меня сегодня выходной. Тут такой шум навели – корпус же новый, только-только открылся, ну ты знаешь. –
– К чему это вообще?
Она правда надеется, что мы будем мило болтать у постели больного?
– Просто… ну… Короче, будь осторожнее.
– Малыш. – Я ядовито улыбаюсь, и Яна отшатывается, резко вдыхая. – Свали, а? Ты мне мешаешь.
– Да я просто хотела рассказать, ну…
– Неинтересно.
– Фил, – она говорит так серьезно, будто готовилась к этому пару дней, не меньше, – я должна понимать… к чему все идет? У тебя… есть кто-то?
– Ага. – Я легко киваю, даже не задумавшись.
Монетка проходит между пальцами – от указательного к мизинцу и обратно.
– Ее никто никогда не видел. Ты врешь. – Яна повышает голос.
– Не-а, – пожимаю плечами, подкидываю монетку, ловлю на запястье и накрываю рукой.
Если решка, встану и пойду искать Алексея Федоровича, дедушкиного врача. А потом отсижусь у спящей красавицы из пятьдесят девятой палаты.
– Да что ты все таскаешь эту дрянь?! – шипит Яна и совершает ошибку.
Возможно, первую в своей жизни, в остальном она пугающе идеальна. Яна выхватывает из моей руки монету и швыряет в окно, возле которого сидит.
Наверное, она думала, что этот решительный жест меня взбодрит, снимет пелену с глаз, я увижу, как сильна и непоколебима девушка рядом со мной, как она легко может поставить меня на место, а это же верный признак хорошей жены? Или где-то тут закралась ошибка?
– Поговори со мной! Начистоту! Я устала сюда ходить и видеть, как…
Она замолкает, и мы долго смотрим друг другу в глаза. Затем я словно впервые начинаю рассматривать Яну, которая не привлекала моего внимания раньше. Так нелепо, что она пришла в больницу в красном платье, что может быть вульгарнее? Светлые натуральные волосы затянуты в высокий гладкий хвост, губы накрашены в тон наряду. Она так глупо смотрится в стенах больницы. И рядом со мной тоже. Я едва успел принять душ, прежде чем сюда приехать и торчать до ночи. Одежда мятая, а мне надо бы побриться.
Яна стоит напротив, сохраняя молчание. Чем дольше оно длится, тем увереннее она становится, даже скрещивает руки на груди, мол, смотри, какая я безбашенная. Выбросила твою монетку.
Ручка двери дергается. Врач. У меня нет времени разбираться с этой прилипалой, так что я вздыхаю и встаю. Яна съеживается, вжимает голову в плечи. Кажется, Алексея Федоровича отвлекли и заходить внутрь он не торопится – к лучшему.
– Сейчас ты… – краска сходит с ее лица. Она понимает, что ничего хорошего не будет. – …выйдешь из больницы и пойдешь искать монету. И будешь делать это, пока не найдешь. Принесешь ее мне, и тогда я, так и быть, забуду, какая ты невероятная идиотка, Яна.
– Я не стану…
– Станешь. Если не сделаешь это, я не пожалею красочных эпитетов, описывая твоему отцу, как сильно ты меня достала, пиявка. Поняла?
– Папа…
– Папа твой надеется, что я женюсь на тебе по-хорошему. А я хочу по-плохому. Иди. И это должна быть именно та самая монета. Я ее узнаю, поверь.
Яна бросается к двери как раз в тот момент, когда та открывается и в палату входит врач. По его лицу я считываю, что пока деда рано выводить из комы, рано выписывать и рано на что-то надеяться.
По лицам отца и дяди я вижу, что они рады таким новостям. В палате начинается суета, врача засыпают вопросами, когда это кончится (они имеют в виду не то, что я), даже слышу квакающий голосок тетки:
– А не гуманнее ли было бы…
Ну что ж, пора мне отсюда сваливать. Все равно их слово ничего не значит, оформлена доверенность на меня, и все медицинские решения принимаю я. Непонятно, зачем таскается сюда наш «верный» семейный юрист, если дед уже давно нанял своего и все документы держит от сыновей в строжайшей тайне. Здесь вообще никто ничего не решает. Преуспевающий фермер Рейхаль был очень умным человеком. Почему он доверился именно мне – уму непостижимо.
Напоследок выглядываю в окно и вижу красную точку – Яночка ищет в кустах монетку. Ну хоть что-то она поняла. Выхожу из палаты и иду в сторону пятьдесят девятой, пока никто не пристал с вопросами.
Я прихожу сюда уже несколько дней подряд, быть может, даже неделю, и вот что выяснил: к Авроре приходят каждый день, ее наряжают, делают разные укладки. Она в коме, и уже довольно давно, значит, рано или поздно Аврора покинет больницу и, увы, не на своих ногах, что довольно печально. А еще мы отлично ладим.
Сегодня на спящей красавице нежно-голубое платье с рюшами – неплохо, вчера было похожее, но розовое. Иногда она одета почти современно, а порой как пятилетняя девочка-переросток. Светлые волосы уложены то в аккуратные волны, то в старомодные локоны, и всегда – ленточка. Сегодня голубая, в тон наряда. И на щеках румянец, а в уголках глаз стрелки. Серьезно? Кто с ней это делает? Выглядит, честно говоря, жутко, будто работа гримера из похоронного бюро. Она же живая. Условно.
– Привет. Как ты?
У кровати Авроры стоит такое же кресло, как в палате деда, и я сажусь в него. После пары месяцев, что я провел в больнице, эти кресла кажутся почти роскошными кроватями. Тут есть и подушка, и плед – можно вздремнуть.
– Достали они меня, если честно. И Яна, и отец, и дядя. И мама. Список длинный.
Смотрю на лицо Авроры – оно словно окаменело. Она очень красивая. Первые дни я привыкал к ней, не мог поверить и смириться, что эта практически мертвая девушка – настоящая. Или что эта прекрасная особа практически мертва. Я включал лампы над кроватью Авроры и просто разглядывал ее. Пожалуй, ее лицо можно назвать совершенным. В ней больше жизни, чем в Яне, которая сейчас бегает под окнами больницы. Или мне это кажется? Вдруг Аврора очнулась бы и оказалась пустышкой? Но думать об этом я категорически не хочу.
Кладу руки на край ее койки, упираюсь в них подбородком и долго рассматриваю пшеничный локон, покоящийся на подушке у плеча девушки.
– Хочешь исповедь? – Мой голос становится тише. – Я давненько не исповедовался, если честно. Все началось с того…
Глава 3
Аврора
– Все началось с того, что ты решила отшлифовать двери. Ты уверена, что тебе паркет нужен? – вежливо уточнил Фил.
– Я могу все… но не перестилать паркет! И он мне о-очень нужен.
– Зачем вообще ремонтировать старый дом? Он же не твой. А если хозяин будет против? – В голосе Фила послышался смех, но не тот, с каким говорят с детьми.