Ксюша Левина – Сосед будет сверху (страница 42)
О да, это был самый настоящий загул. Мы проторчали в караоке часа два. Потом Робертовна учила меня краситься, и я поражалась, как она дрожащими от вина руками рисует такие ровные линии у меня на глазах. Потом мы ели на террасе шаурму из круглосуточной доставки и заляпали в соусе пиджак Эммы от «Шанель». После смотрели сопливый фильм, и так и уснули — поперек кровати.
Утром еле ожили, умылись, выпили по чашке кофе и в путь. Робертовна до сих пор одета в футболку деда с «AC/DC» и мои джинсы, а я в какой-то пышной шифоновой юбке и белой майке. Выглядим обе, будто кутили всю ночь по клубам.
Кстати, на площадке перед тем, как мы уехали, Эмма нашла записку под кодовым названием «Что за дела?» — явно от Дантеса. А охрана передала, что по камерам видели, как среди ночи какой-то парень колотил в дверь не меньше получаса. Только у него не было шансов. Мы так громко орали песни в караоке, что я всерьез подумала, как бы соседи не вызвали полицию. Но потом вспомнила: вот счастье-то, что наш единственный сосед — Дантес.
Когда машина заезжает и останавливается в старом дворе с разбитым асфальтом и ржавыми качелями, я подхватываю вещи, а Робертовна берет мой рюкзак, и мы вдвоем плетемся к деду. Я открываю дверь подъезда и морщусь: да уж, с парадной элитной новостройки не сравнить, но чем богаты. Эмма смотрит на это с тоской.
— Он все еще тут, — шепчет она, убрав очки на голову.
То, что мы идем вместе, как-то не обсуждалось. Не знаю зачем, но это происходит. Наверное, ей нужно?
Мы поднимаемся в обшарпанном лифте, который скрипит так, что аж уши режет. Эмма с грустной улыбкой оглядывается по сторонам, подходит к панели с сожженными кнопками.
— Э+А, — читает вслух, найдя инициалы среди сотен других надписей-артефактов.
Я видела их и раньше, они крупнее остальных. Только никогда не думала, что это связанно с дедом.
— Это ваши?
— Нет, — Робертовна машет головой, — но мы шутили, что наши. Это были Эдик и Алена: она жила тут этажом выше, а он — в соседнем подъезде. Они поженились и съехали еще в те времена.
— А вы не оставили никаких надписей? — отчего-то удивляюсь я, будто этого быть не может. — Совсем ничего?
— О, отчего же! — Эмма звонко смеется, выдыхает и с улыбкой, которая делает лицо моложе, жмет на кнопку остановки лифта.
Ее движения кажутся слишком уверенными, будто она делала так сотни раз. Робертовна встает на носочки, футболка спадает с одного плеча, и я могу представить, что на этих руках, шее была когда-то гладкая кожа молодой девочки. Эмма тянется к решетке вентиляции и старой коробочке от радиоприемника, который никогда не работал. А может, это и не радиоприемник вовсе, он даже не подключен ни к чему, но она смело отщелкивает крышку.
— Боже мой, там что-то есть? И никто не украл?
— Кому это нужно? — хихикает Эмма, шарясь внутри пыльной коробки без внутренностей. — Странно, что лифт за сорок лет ни разу не ремонтировали. Я думала, это делают чаще.
— Ремонтировали, — вздыхаю в ответ. — Новый линолеум вот стелили. Ну так что там? Что-то есть?
Эмма хмурится, вытряхивает из коробки только пыль и старый советский рубль. А затем улыбается.
— А вот и оно, — Робертовна крутит в руках монету. — Тут еще записка была, но он, видимо, ее забрал.
В глазах Эммы мелькает что-то, что я не могу опознать, но похоже на грусть.
— А рубль что значит?
— Ничего особенного. Мы как-то гуляли, и он его нашел. — Робертовна переводит дух и снова запускает лифт. — Сказал, что на этот рубль может купить счастье, а я сказала, что не верю. Тогда он рассмеялся и объяснил.
Лифт останавливается.
— Мне нужно было быть дома к полуночи, иначе отец устраивал скандал. Если добираться на трамвае, то выходить приходилось в одиннадцать, иначе мы не успевали на последний. Или такси за рубль — тогда могли задержаться до половины двенадцатого, — Эмма мечтательно улыбается, будто вспоминает что-то очень личное. — У нас всегда был с собой этот рубль. В последний раз, когда я была тут, оставила свой в лифте. И вот... это он.
Уже перед квартирой она прячет монетку в карман джинсов, а я стучу в дверь.
— Сова, открывай, медведь пришел, — всегда так говорю, чтобы дед открыл, фразой из детского мультика.
Эмма смеется — я ей подмигиваю. Слышу шаги, ор дедова рыжего жирного кота, щелчки замка.
— Кот? Шерлок? — хмурится Эмма.
— Нет, Шерлок умер. Это Ватсон, — отвечает уже дед.
Он стоит на пороге, сейчас чертовски похожий манерой на Дантеса — как тогда, в нашу первую встречу с соседом. Без футболки, в одних только старых джинсах с пятнами от машинного масла. Волосы распущены и явно не расчесаны, но выглядят хорошо. Он — моя рок-звезда!
Я случайно оглядываюсь на Эмму, и мне хочется провалиться сквозь землю, потому что в ее глазах просыпаются мучительная нежность и, кажется, обожание. Она его и правда будто бы именно обожает. Это какая-то иная форма любви, да еще с сорокалетней выдержкой.
Дед смотрит на Эмму долгим внимательным взглядом. Почти холодным, но я знаю, что за ним спрятана высшая форма
И я за всю жизнь ни разу не видела, чтобы он злился на кого-то так же сильно, как сейчас злится на Эмму. По сравнению с этим чувством от бабушки он отмахивался, как от надоевшей назойливой мухи.
— Привет, — нервно сглатывая, выдает она.
— Зайдешь? — не ответив, дед коротко кивает на дверь, но делает это так, будто издевается. Он, конечно, знает, что никто к нему не зайдет.
Эмма качает головой.
Ватсон высовывает морду. Это гигантский монстр, взявший от папаши мейн-куна размер, а от британской мамаши плюш. Робертовна неожиданно для меня садится на корточки и тянет руку к коту.
— Точь-в-точь наш Шерлок, — шепчет она с болью в голосе.
Дед кивает и отводит взгляд.
Да что ж всем так хреново-то!
— Я пойду.
Эмма быстро встает, разворачивается и нервно жмет кнопку лифта несколько раз подряд, пока дед с нее глаз не сводит.
— Ты в моей…
Он, кажется, теряет дар речи, когда видит футболку, а я никогда не замечала за ним подобной немоты. Эмма опускает взгляд вниз, на одежду, в которую наряжена.
— Да… да, мы с Сашей вчера... Я так глупо выгляжу, — бормочет без остановки Робертовна.
— Очень красиво, — тихо произносит дед, еле шевеля губами.
Двери лифта открываются, впуская Эмму, и она уезжает.
— Дед, может, догонишь? — спрашиваю я, потому как чувствую, что ему хочется.
— Обойдется, — почти шепчет он, — обойдется.
Затем подхватывает мои сумки и уже совсем молча заносит в квартиру, а я с болью понимаю, что не хочу
Но, видимо, придется.
— Он был с тобой не откровенен? — спрашивает в лоб дед, когда мы спустя полчаса и две кружки чая стоим на кухне и оба глядим в окно.
— Он никогда не бывает до конца откровенен, — фырчу я. — Хотя он многое рассказал, но… Дед, как можно верить тому, кто менял девушек каждую ночь? Он, в общем-то, и не обещал мне ничего, не сказал честно, что он теперь со мной, а значит… Значит, я не могу пойти и что-то требовать, так? Да и зачем? Он любит другую, я все поняла.
— Он сам это сказал?
— Он не сказал другого. Только пустой треп! Если бы хотел, сделал так, что я бы даже не усомнилась, а он… Разве я не права?
— Вероятно, права.
Дед явно размышляет над этим вопросом, молчит. И я молчу. Устала говорить, если честно.
— Ты только не проеби, ладно? — мрачно советует он, как умеет. И в этом весь дед. — Это проще, чем ты думаешь.
— Я не хочу... не хочу остаться не у дел, когда он наиграется.
— Хорошо, хорошо. — Дед разводит руками, а затем скрещивает их на груди.
Мы закрываем эту тему и целую неделю говорим о чем угодно, но не о Дантесе или Эмме. Я каждое утро сажусь в присланную за мной машину, болтаю со Славушкой, и мы едем в редакцию журнала Робертовны. Там я болтаюсь с Офелией, вожу ее по тем же местам, что и раньше, но после тащу не домой, а к хозяйке на работу.
С Эммой мы обедаем вместе, пьем в перерывах кофе и мотаемся по примеркам и фотосессиям. Это почти интересно, мне даже нравится. Я болтаю со странными стилистами в помпезных нарядах, меня фотографируют на мой телефон именитые фотографы, потому что мне срочно нужен снимок «вот с этим вот боа». Я клюю в щеки крутейших моделей и тайком подсовываю им сэндвичи.
Из-за того, что мне, по сути, на фиг не нужна эта работа, я творю, что хочу, и наслаждаюсь этим. Всю важную богему мой расслабленный вид подкупает. А Эмма оказывается потрясающей напарницей, компаньонкой и даже немного подружкой.
Через неделю у нее намечается какой-то суперважный бал, и потому она ищет себе идеальные ткани, прически, макияжи. А еще трындит со стилистом по три часа подряд и параллельно уговаривает меня пойти с ней.
Мы иногда болтаем, и это прямо-таки моя отдушина. Она рассказывает, как жила после расставания с дедом, говорит, что была счастлива с мужем, что не завела детей и не жалела об этом, что вся энергия и материнский инстинкт нашли выход в журнале, оранжерее, питомцах. Эмма упоминает, что никогда не заводила котов в память о Шерлоке, которого они с дедом когда-то подобрали котенком и вместе выходили.