Ксенофонт – Сократические сочинения (страница 43)
—Но разве ты не сознаешь того, что ты не взял бы всех сокровищ персидского царя за сына?
—Да, я попался на месте преступления, — отвечал он, — должно быть, я богаче всех на свете.
(14) — А ты, Гермоген, — спросил Никерат, — чем всего больше величаешься?
—Добродетелью и могуществом друзей, — отвечал он, — и тем, что такие особы заботятся обо мне.
Тут все обратили взоры на него, и многие при этом спросили, назовет ли он их. Он отвечал, что ничего против этого не имеет.
Глава 4
[Продолжение беседы о ценности обещанного каждым из гостей предмета]
(1) После этого Сократ сказал:
—Теперь остается нам показать великую ценность обещанного каждым предмета.
—Выслушайте меня прежде всех, — сказал Каллий. — В то время, как вы спорите о том, что такое справедливость, я делаю людей справедливее.
—Как же, дорогой мой? — спросил Сократ.
—Я даю деньги, клянусь Зевсом.
(2) Тут встал Антисфен и очень задорно спросил его:
—Как по-твоему, Каллий, люди носят справедливость в душе или в кошельке?
—В душе, — отвечал Каллий.
—И ты, давая деньги в кошелек, делаешь душу справедливее?
—Конечно.
—Как же?
—Люди, зная, что у них есть, на что купить все необходимое для жизни, не хотят совершать преступлений и тем подвергать себя риску.
(3) — Отдают ли они тебе, что получат? — спросил Антисфен.
—Клянусь Зевсом, — отвечал Каллий, — конечно, нет.
—Что же? Вместо денег платят благодарностью?
—Клянусь Зевсом, — отвечал он, — даже и этого нет; напротив, некоторые становятся даже враждебнее, чем до получения.
—Удивительно, — сказал Антисфен, — глядя на него с задорным видом: ты можешь их делать справедливыми ко всем, а к себе самому не можешь.
(4) — Что же тут удивительного? — возразил Каллий. — Разве мало ты видал плотников и каменщиков, которые для многих других строят дома, но для себя не имеют возможности выстроить, а живут в наемных? Примирись же, софист, с тем, что ты разбит!
(5) — Клянусь Зевсом, — заметил Сократ, — он должен мириться с этим: ведь и гадатели, говорят, другим предсказывают будущее, а для себя не предвидят, что их ожидает.
Этот разговор на том и прекратился.
(6) После этого Никерат сказал:
—Выслушайте и мое рассуждение о том, в чем вы улучшитесь от общения со мной. Вы, конечно, знаете, что великий мудрец, Гомер, в своих творениях говорит обо всех человеческих делах. Таким образом, кто из вас хочет стать искусным домохозяином или народным витией, или военачальником, или подобным Ахиллу, Аяксу, Нестору, Одиссею, тот должен задобрить меня: я ведь все это знаю.
—И царствовать ты умеешь, — спросил Антисфен, — раз ты знаешь, что он похвалил Агамемнона за то, что он и царь хороший и могучий копейщик?[325]
—Да, клянусь Зевсом, — отвечал Никерат, — а еще и то, что, правя колесницей, надо поворачивать близко от столба[326],
(7) А кроме этого я знаю еще одну вещь, и вам можно сейчас же это попробовать. Гомер где-то говорит: «лук, приправу к питью»[328]. Так, если принесут луку, то вы сейчас же получите пользу вот какую: будете пить с бо́льшим удовольствием.
(8) Тогда Хармид сказал:
—Друзья, Никерату хочется, чтоб от него пахло луком, когда он вернется домой, чтобы жена его верила, что никому и в голову не пришло поцеловать его.
—Да, это так, клянусь Зевсом, — сказал Сократ, — но мы рискуем, думаю, навлечь на себя другого рода славу, — насмешки: ведь лук действительно приправа, потому что он делает приятной не только еду, но и питье. Так если мы будем есть его и после обеда, как бы не сказали, что мы пришли к Каллию чтобы ублажить себя[329].
(9) — Не бывать этому, Сократ, — сказал он[330]. — Кто стремится в бой, тому хорошо есть лук, подобно тому, как некоторые, спуская петухов, кормят их чесноком; а мы, верно, думаем скорее о том, как бы кого поцеловать, чем о том, чтобы сражаться.
Этот разговор так приблизительно и кончился.
(10) Тогда Критобул сказал:
—Так я тоже скажу, на каком основании я горжусь красотой.
—Говори, — сказали гости.
—Если я не красив, как я думаю, то было бы справедливо привлечь вас к суду за обман: никто вас не заставляет клясться, а вы всегда с клятвой утверждаете, что я — красавец. Я, конечно, верю, потому что считаю вас людьми благородными. (11) Но если я действительно красив и вы при виде меня испытываете то же, что я при виде человека, кажущегося мне красивым, то, клянусь всеми богами, я не взял бы царской власти за красоту. (12) Теперь я с бо́льшим удовольствием смотрю на Клиния[331], чем на все другие красоты мира; я предпочел бы стать слепым ко всему остальному, чем к одному Клинию. Противны мне ночь и сон за то, что я его не вижу; а дню и солнцу я в высшей степени благодарен за то, что они показывают Клиния. (13) Мы, красавцы, можем гордиться еще вот чем: сильному человеку приходится работать, чтобы добывать жизненные блага, храброму — подвергаться опасностям, ученому — говорить, а красавец, даже ничего не делая, всего может достигнуть. (14) Я, например, хоть и знаю, что деньги — вещь приятная, но охотнее стал бы давать Клинию, что у меня есть, чем получать что-то от другого; я охотнее был бы рабом, чем свободным, если бы Клиний хотел повелевать мною: мне легче было бы работать для него, чем отдыхать, и приятнее было бы подвергаться опасностям за него, чем жить в безопасности. (15) И вот, если ты, Каллий, гордишься тем, что можешь делать людей справедливее, то я могу более, чем ты, направлять их ко всякой добродетели: благодаря тому, что мы, красавцы, чем-то вдохновляем влюбленных, мы делаем их более щедрыми на деньги, более трудолюбивыми и славолюбивыми в опасностях и уж, конечно, более стыдливыми и воздержными, коль скоро они всего более стыдятся даже того, что им нужно. (16) Безумны также те, которые не выбирают красавцев в военачальники: я, например, с Клинием пошел бы хоть в огонь; уверен, что и вы тоже со мною. Поэтому уж не сомневайся, Сократ, что моя красота принесет какую-нибудь пользу людям. (17) Разумеется, не следует умалять достоинство красоты за то, что она скоро отцветает: как ребенок бывает красив, так равно и мальчик, и взрослый, и старец. Вот доказательство: носить масличные ветви в честь Афины выбирают красивых стариков[332], подразумевая этим, что всякому возрасту сопутствует красота. (18) А если приятно получать, в чем нуждаешься, от людей с их согласия, то, я уверен, и сейчас, даже не говоря ни слова, я скорее убедил бы этого мальчика и эту девушку поцеловать меня, чем ты, Сократ, хотя бы ты говорил очень много и умно.
(19) — Что это? — сказал Сократ. — Ты хвастаешься так, считая себя красивее даже меня?
—Да, клянусь Зевсом, — отвечал Критобул, — а то я был бы безобразнее всех Силенов в сатировских драмах[333].
А Сократ, действительно, был на них похож.
(20) — Ну так помни же, — сказал Сократ, — что этот спор о красоте надо будет решить судом, когда предположенные речи обойдут свой круг. И пусть судит нас не Александр[334], сын Приама, а они сами, которые, как ты воображаешь, желают поцеловать тебя.
(21) — А Клинию не предоставишь ты этого, Сократ? — спросил он.
—Да перестанешь ли ты, — отвечал Сократ, — вечно упоминать о Клинии?
—А если я не произношу его имени, неужели ты думаешь, что я хоть сколько-нибудь меньше помню о нем? Разве ты не знаешь, что я ношу в душе его образ настолько ясный, что если бы я обладал талантом скульптора или живописца, я по этому образу сделал бы подобие его ничуть не хуже, чем если бы смотрел на него самого.
(22) На это Сократ отвечал:
—Раз ты носишь такой похожий образ его, то почему ты докучаешь мне и водишь меня туда, где увидишь его самого?
—Потому что, Сократ, вид его самого может радовать, а вид образа не доставляет наслаждения, а вселяет тоску.
(23) Тут Гермоген сказал:
—Мне думается, Сократ, это даже не похоже на тебя, что ты допустил Критобула дойти до такого исступления от любви.
—Ты, видно, думаешь, — отвечал Сократ, — что он пришел в такое состояние лишь с тех пор, как со мною водит дружбу?
—А то когда же?
—Разве не видишь, что у него лишь недавно пушок стал спускаться около ушей, а у Клиния он уже поднимается назад[335]. Когда он ходил в одну школу с ним, еще тогда он так сильно воспылал. (24) Отец заметил это и отдал его мне, думая, не могу ли чем я быть полезен. И несомненно, ему уже гораздо лучше: прежде он, словно как люди, смотрящие на Горгон[336], глядел на него окаменелым взором и, как каменный, не отходил от него ни на шаг; а теперь я увидел, что он даже мигнул. (25) А все-таки, клянусь богами, друзья, мне кажется, говоря между нами, он даже поцеловал Клиния; а ничто так сильно не раздувает пламя любви, как поцелуй: он ненасытен и подает какие-то сладкие надежды. (26) {А может быть, и потому, что соприкосновение устами, единственное из всех действий, называется тем же словом, что и душевная любовь, оно и пользуется бо́льшим почетом}[337]. Вот почему я утверждаю, что тот, кто сможет сохранить самообладание, должен воздерживаться от поцелуев с красавцами.
(27) Тут Хармид сказал:
—Но почему же, Сократ, нас, друзей своих, ты так отпугиваешь от красавцев, а ты сам, клянусь Аполлоном, как я однажды видел, прислонил голову к голове Критобула и обнаженное плечо к обнаженному плечу, когда вы оба у школьного учителя что-то искали в одной и той же книге?