Ксенофонт – Сократические сочинения (страница 36)
Так, например, геометрию[264] надо изучать, говорил он, лишь в таком объеме, чтобы быть в состоянии, в случае надобности, участок земли правильно, согласно с измерением, принять, передать, разделить или представить отчет о работе; а этому так легко научиться, что если внимательно следить за измерением, то, уходя домой, можно знать не только величину участка, но и способ его измерения. (3) Но в изучении геометрии доходить до малодоступных пониманию чертежей он находил ненужным; пользы от этого, говорил он, не видно; хоть сам он не был профаном в этой науке, но говорил, что занятие ею может поглотить у человека всю жизнь и помешать изучению многих других полезных наук.
(4) Он рекомендовал также изучение астрономии, но тоже лишь в таком объеме, чтоб иметь возможность определять время ночи, месяца и года для поездок сухопутных и морских и для страж, и чтобы вообще для всякого рода занятий, приуроченных к известному времени ночи, месяца и года, пользоваться разными признаками, определяя время этих занятий. И этому легко научиться, говорил он, у ночных охотников, кормчих и многих других, кому нужно знание этого. (5) Напротив, изучать астрономию в таком объеме, чтобы узнать даже те небесные тела, которые не вращаются вместе с другими[265], именно планеты и блуждающие звезды[266], и мучиться над исследованием их расстояния от земли, времени и причин их вращения, — от этого он усиленно старался отвлечь своих друзей: пользы, говорил он, и в этом никакой не видит; хоть он и по части астрономии имел сведения, но говорил, что и занятие ею может поглотить у человека жизнь и помешать изучению многих полезных наук. (6) Вообще он не советовал заниматься изучением небесных явлений, как бог производит каждое из них: этого, думал он, людям не удастся постигнуть, да и богам не доставляет удовольствия, если кто исследует то, чего они не захотели открыть. К тому же тот, кто занят такими изысканиями, рискует сойти с ума, точно так же, как сошел с ума Анаксагор[267], очень гордившийся своим объяснением действий богов. (7) Так, Анаксагор говорил, что огонь и солнце — одно и то же; но он упустил из виду то, что на огонь люди легко смотрят, а на солнце не могут глядеть; что от солнечного света люди имеют более темный цвет кожи, а от огня — нет; он упустил из вида также и то, что ни одно растение без солнечных лучей не может хорошо расти, а от согревания огнем они все погибают; утверждая, будто солнце есть раскаленный в огне камень, он упустил из виду и то, что камень, находясь в огне, не светит и не может долго выдерживать нагревание, а солнце вечно остается самым блестящим светилом.
(8) Сократ советовал также учиться счету, но подобно тому, как в других науках, он и здесь советовал избегать ненужного занятия им. Вообще все он и сам исследовал со своими друзьями и изучал с ними лишь в том объеме, в каком это было полезно.
(9) Сократ настоятельно убеждал друзей также заботиться о здоровье, — учиться, чему возможно, у людей сведущих и самому следить за собою всю жизнь, какая пища, какой напиток, какой труд ему полезны и как употреблять все это, чтобы оставаться всегда возможно более здоровым. Трудно, говорил он, найти врача, который знал бы лучше, чем сам человек, с таким вниманием относящийся к себе, что полезно ему для здоровья. (10) Если же кто хотел получить пользы больше, чем может дать человеческий ум, тому он советовал обращаться к гаданиям: кто знает, говорил он, способы, которыми боги дают указания людям об их делах, тот никогда не бывает лишен совета богов.
Глава 8[268]
[Опровержение обвинения Сократа по поводу демония. Заключение]
(1) Осуждение Сократа на смерть, несмотря на его уверения, что божественный голос[269] дает ему указания, что надо делать и чего не надо делать, по мнению некоторых, служит доказательством лживости этих уверений его о божественном голосе. Но они должны принять в соображение следующие факты: во-первых, Сократ был тогда уже в преклонном возрасте[270], и потому, если бы не умер тогда, то во всяком случае окончил бы жизнь свою лишь ненамного позже; во-вторых, он оставил период жизни самый тяжелый, когда у всех умственные способности идут на убыль, но зато выказал силу души и снискал себе славу тем, что во время судебного процесса он говорил в свою защиту правдиво, неустрашимо, честно, как никто на свете, и встретил смертный приговор без всякой злобы и с величайшим мужеством.
(2) По общему признанию, никто не запомнит, чтобы кто-нибудь встретил смерть с таким достоинством. После суда ему пришлось прожить еще месяц по случаю того, что в том месяце был Делосский праздник[271], а закон воспрещает всякие казни до возвращения праздничного посольства из Делоса. В течение всего этого времени он жил, как видели все близкие к нему люди, совершенно так же, как и в прежнее время; а в прежнее время его необыкновенно благодушное, ясное настроение возбуждало общее удивление. (3) Можно ли умереть прекраснее, чем так? Какая смерть может быть прекраснее той, когда человек умирает с таким великим достоинством? Какая смерть может быть счастливее самой достойной? Какая угоднее божеству, чем самая счастливая?
(4) Я расскажу еще, что слышал о Сократе от Гермогена[272], сына Гиппоника. Когда Мелет уже подал в суд свою жалобу, Гермоген, по его словам, слыша, что Сократ говорит о чем угодно, но не о своем процессе, сказал, что надо подумать о том, что говорить в защиту.
Сократ сперва сказал:
—А разве, по-твоему, вся моя жизнь не была подготовкой к ней?
Гермоген спросил его, как это.
Сократ отвечал, что он всю жизнь ничем другим не занимался, как только тем, что исследовал вопросы о справедливости и несправедливости, поступал всегда справедливо, а несправедливых поступков избегал, и это он считает лучшей подготовкой к защите.
(5) — Разве ты не видишь, Сократ, — сказал опять Гермоген, — что судьи в Афинах, сбитые с толку речью, выносят смертный приговор многим людям, ни в чем не виновным, и, напротив, многих виноватых оправдывают?
—Нет, клянусь Зевсом, — возразил Сократ, — я уже пробовал обдумывать защиту перед судьями, но мне воспротивился божественный голос.
—Удивительно! — сказал Гермоген.
(6) — Ты удивляешься, — сказал Сократ, — что, по мнению бога, мне уже лучше умереть? Разве ты не знаешь, что до сих пор я никому на свете не уступил бы права сказать, что он жил лучше и приятнее меня? Лучше всех живет, я думаю, тот, кто больше всех заботится о том, чтобы делаться как можно лучше, а приятнее всех, — кто больше всех сознает, что он делается лучше. (7) До сих пор это было моим уделом, как я сознавал; встречаясь с другими и сравнивая себя с другими, я всегда так думал о себе; и не только я, но и друзья мои всегда имеют обо мне такое мнение, не из любви ко мне (потому что и любящие других судили бы так о своих друзьях), но вследствие уверенности, что и сами они от общения со мною могут сделаться лучше. (8) А если проживу дольше, то, может быть, наступят неизбежные невзгоды старости, — буду я хуже видеть и слышать, хуже соображать, труднее будет мне учиться новому, скорее буду забывать, буду становиться хуже тех, кого я раньше превосходил. Если бы я этого не сознавал, и тогда жизнь моя не была бы уже жизнью; но, при сознании этого, не должна ли жизнь быть еще хуже и неприятнее? (9) Мало того, если я буду предан казни несправедливо, то это будет позором для тех, кто предаст меня казни несправедливо: ведь если быть несправедливым позорно, то как же не позорно вообще что бы то ни было делать несправедливо? А для меня что же позорного в том, что другие не могут по отношению ко мне ни судить, ни поступать справедливо? (10) Как я вижу, и люди прежних времен оставляют по себе неодинаковую память в потомстве, в зависимости от того, были ли они виновниками несправедливости или жертвами ее. Я знаю, что и я, если и буду предан казни, встречу сочувствие в людях, — не такое, как те, кто предаст меня казни, потому что, — я в том уверен, — всегда в мою пользу будет свидетельство людей, что я ни к кому никогда не относился несправедливо и никого не сделал хуже, а, напротив, всегда старался своих друзей делать лучше.
(11) Вот что говорил Сократ Гермогену и другим. Все ревнители добродетели, знавшие, что за человек был Сократ, еще и до сих пор всегда сожалеют о нем, как о самом полезном руководителе стремящихся к добродетели.
Таков был Сократ, как я его изобразил, — так благочестив, что ничего не предпринимал без воли богов, так справедлив, что никому не делал ни малейшего вреда, а приносил огромную пользу лицам, бывшим в общении с ним, так воздержен, что никогда не отдавал предпочтения приятному перед полезным, так разумен, что никогда не ошибался в суждении о хорошем и дурном и не нуждался для этого в помощи другого, но сам был достаточно силен для решения таких вопросов и способен как сам говорить на подобные темы и давать определение таким понятиям, так и оценивать мнение других, опровергать их ошибки и направлять их к добродетели и благородству. Что касается меня, то при этих достоинствах своих он казался мне именно таким, каким может быть человек идеально хороший и счастливый. Если кто не согласен с такой характеристикой, пусть сравнит с ней нравственный облик других и судит!