Ксения Власова – Избушка на костях (страница 55)

Я, отбросив нож в сторону, упала рядом с Тимом на колени. Руки тряслись, когда я осторожно дотронулась до вихров на его макушке и пропустила сквозь пальцы тонкую прядь. Слезы затуманили взор, и сквозь эту пелену я разглядела последнюю улыбку любимого.

– Ты – самое дорогое, – выплевывая слова вместе с кровью, тихо сказал Тим, – что у меня есть.

Он закашлял, и я, заревев, прижала его голову к своей груди. Я баюкала милого, напевала, провожая в последний путь. С языка срывались запоздалые признания в любви, они сплетались со словами колыбельной, превращая ее в невнятную мешанину. Горло рвали рыдания, вырываясь наружу каким-то звериным воем. Пару мгновений грудь Тима еще тяжело вздымалась, а затем навсегда опала.

Ветер, круживший по избе лавки, стол и даже с трудом поднятую печь, резко стих. Убранство попадало на пол, сундуком едва не пришибло прятавшегося в углу черного кота. Колдовской череп, уже выбравшийся наружу, с громким стуком передо мной рухнул на скомканную плетеную дорожку. Челюсть лязгнула, и часть ее откатилась куда-то в сторону. Глазницы последний раз вспыхнули зеленым и потухли. Искры, отлетевшие от черепушки, попали мне на кожу, но вместо того, чтобы прожечь ее, мягко растворились на ней, точно дождевые капли. Огонь, до этого дремавший во мне, проснулся, взвился высоким костром. По волосам пробежали всполохи, по спине – знакомое чувство жжения. Я встряхнула головой, успокаивая дар, заставляя его снова свернуться внутри сонной ящерицей. Тот, недовольно пошипев, послушался.

На небо неспешно выкатилось солнце. Его яркие лучи разогнали темноту, залив все вокруг теплым светом. В распахнутых ставнях виднелись вывороченные с корнем деревья, сорванные крыши чужих сараев, разлетевшиеся на щепки заборы. Запах болотной гнили истаял, точно туман поутру.

Мне на плечо опустилась тяжелая рука. Я обернулась, чтобы встретиться с полным сочувствия взглядом Яги – таким понимающим, что мне захотелось спрятаться от него, убежать подальше, забиться в нору, точно зверьку. Невыносимо, когда кто-то настолько хорошо чует твою боль, будто и сам ее разделяет.

– Ты все сделала верно, девонька, – с грустью проговорила Яга. – Заплатила сполна за свой выбор и за выбор своей матушки. Теперь ты свободна как ветер в поле.

Я обхватила руками голову Тима, лежащую на моих коленях, и горько усмехнулась:

– И на что мне теперь эта свобода?

Яга легонько пожала плечами. На ее лице промелькнуло задумчивое выражение, которого я прежде у нее не видела. Под сафьяновыми сапожками жалобно треснул глиняный черепок.

– Кто знает, девонька, кто знает… Вот только в мою избушку ты пока не ходи. Поброди по свету, погляди, кто как живет.

Я застыла, точно обухом пришибленная. Сердце пропустило удар, а душу кольнуло каким-то новым, ранее неизвестным чувством. Я, точно дитя, насильно оторванное от материнской юбки, в страхе уставилась на Ягу. Неужто она гонит меня из леса?

Испуг пробрал меня до мурашек, до похолодевших пальцев. Это от него хотела матушка меня избавить? От этого тумана в голове, мороза внутри?

– И куда же мне идти? – вырвалось из самого сердца. – У меня ведь и нет никого!

– Ты у себя есть, цельная, не поломанная, – наставительно бросила Яга. Ее пальцы сжали мое плечо, а затем отпустили – резко и неожиданно. – А это, в конце концов, самое главное.

Под моим растерянным взглядом она направилась к двери. Уже на пороге оглянулась, посмотрела на меня так, будто прощалась, и вдруг стянула со своего запястья один из серебряных браслетов. Я поймала его на лету и с недоумением покрутила в руках.

– Зачем он мне?

Яга размеренно покачнулась на каблуках сапожек и улыбнулась так, что мне стало не по себе.

– Понадобится скоро.

Я вспомнила шрамы на запястье у наставницы, и к горлу подкатила легкая тошнота. Живая водица отныне всегда со мной, но кого я стану ею поить? И жажду ли это делать?

Страх заволок разум, мешая думать. Водоворот суматошных мыслей закружил в бешеном хороводе. Краски мира ненадолго поблекли, даже запахи стали глуше. Ровно до того мига, пока мое дыхание не выровнялось. И как люди справляются с этим тяжелым, точно булыжник, чувством?

– Говоришь про свободу, а сама оковы протягиваешь, – мрачно буркнула я. – Не сходится одно с другим.

Яга тихо рассмеялась. Ее смех колокольчиками разнесся по разгромленной избушке и взметнулся ввысь через дырявую крышу. В проеме пронеслась стайка птиц.

– Да нет, девонька, они всегда рука об руку идут. – Она помолчала, а затем беспомощно дернулась вперед-назад, точно хотела подойти ко мне снова, но передумала. – Ну, удачи тебе. Свидимся еще!

Ее слова повисли в пустой избе то ли сладким обещанием, то ли горькой угрозой. Распахнулась чудом оставшаяся на петлях дверь, впуская в полутьму сеней солнечные лучи. Они золотыми стрелами разбежались по бревенчатым стенам и зайчиками заплясали по дощатому полу. Яга мелькнула в проеме, на миг прикрыв своей спиной чистое светлое небо, а затем исчезла. Растворилась в окружающей зелени, точно ее никогда и не было.

Я перевела взгляд на Тима и дрожащей рукой коснулась его смертельно бледного лба. Уже не таясь, завыла раненым зверем и склонилась над телом того, кого любила всем сердцем.

Эпилог

Солнце путается в твоих темных волосах, рассыпается по толстой косе золотой пыльцой. День выдался жаркий, но с реки ветер несет холодный запах воды. Солнце уже давно в зените, и его обжигающие лучи бегут по зеленой листве пышной яблони. В густых ветках проглядывают сочные красные плоды. Их наливные бока чуть золотит яркий дневной свет.

К дереву привязан Ветерок. У его седла наплечный мешок с нехитрой снедью и бурдюк с водой. А прямо под яблонькой, в ее спасающей от зноя тени, сидишь ты и глядишь на старую, заросшую травой могилку. Твои руки в волнении сжимают деревянную куколку, которую ты впервые за долгое время сняла с груди.

– Я пришла, матушка, – тихо говоришь ты, и ветер подхватывает твои слова, доносит их до самой верхушки яблони, где свила гнездо пара надоедливых галок. – Не знаю зачем, ведь ответы я уже нашла. Дорого с меня взяли за них, но цену было не сбить.

Я замираю напротив твоего лица робким ветерком и ласково глажу щеку. Твои зеленые глаза темнеют, точно листва после дождя. Между бровями я замечаю морщинку, которой прежде не было.

– Возвращаю тебе, матушка, твой подарок. Преподнесла ты мне его тайком, без спроса. Верю, что желала лишь добра, пыталась позаботиться перед смертью, но…

Твой голос прерывается, с губ слетает всхлип, затем еще один и еще… Вскоре ты горько плачешь, спрятав мокрое от слез лицо в ладонях. Твои ссутуленные плечи вздрагивают, и я жалею, что не могу тебя обнять. Не могу даже напомнить о себе, ведь страх – это совсем не то, что сейчас уместно испытывать.

Где-то в ветвях беззаботно поют птицы. Ветерок, пасущийся у яблони, вскидывает голову. Целое мгновение он всматривается в меня, будто узнавая, а затем негромко пофыркивает. Я нежно касаюсь пушистого носа, и ноздри коня чуть раздуваются. Он нетерпеливо бьет ногой, а затем трясет гривой. Я оставляю его в покое и возвращаюсь к тебе. Ведь именно затем вырвался ненадолго из оков бренного тела. До боли хотел взглянуть на тебя снова.

– Я принимаю твой дар, – шепчешь ты, убирая ладони от лица. Твои глаза покраснели от слез, мокрые дорожки на щеках сверкают в лучах солнца. – Не понимаю, как ни силюсь, матушка, но принимаю. Знаю, ты искала мне лучшей доли. Отняв у меня выбор, не желала зла…

Ты снова плачешь, а мне не остается ничего иного, как просто смотреть и ждать. Твоя безграничная любовь к матери, прежде превозносившая ее до небес, чуть потускнела. Обида не отобрала сердечную привязанность, но заставила смотреть на мир трезвее. Теперь ты знаешь, что твоя матушка была не только ведьмой, но и человеком. А значит, как и все, в чем-то заблуждалась. Ее ошибки, точно разложенные грабли, ударили тебя по лбу, оставив после себя болезненные шишки.

– Я люблю тебя, – шепчешь ты и, вытерев глаза, кладешь на поросший травой холмик деревянную куколку, пробывшую мне пристанищем совсем недолго. – И благодарю за все, что ты сделала ради меня.

Ты медленно встаешь с коленей. Одно из яблок, сорвавшись с ветвей, приземляется на твою макушку, и ты громко охаешь. Трешь ушибленное место, внимательно оглядываешь упавший плод и, подумав, наклоняешься, чтобы поднять его. С ним в руках подходишь к Ветерку и с трепетом прячешь матушкин гостинец в мешок. На твоих губах мелькает улыбка и тут же пропадает, стоит за спиной раздаться волчьему порыкиванию.

Ты резко оборачиваешься, юбка сарафана взметается, оголяя босые ноги. Перед тобой, угрюмо склонив косматую голову в поклоне, стоит человек в зверином обличье.

– Княжич? – прозорливо спрашиваешь ты и хмуришься. – Зачем пришел?

Волк снова рыкает, но ты его не понимаешь. Не знаешь, что он выполнил наказ Яги – помог любимому младшему сыну князя достать жар-птицу. Теперь нетерпеливый княжич жаждет стрясти с тебя должок. Не так важно, что обещание дала Яга. Вас с ней связывает общая ворожба, нить которой тянется еще с твоей матушки. И раз Яге и дела нет до княжича, то он в своем праве требовать расплаты с тебя.

– В лес беги, – советуешь ты, еще не зная, какими узами скреплена с неуступчивым княжичем. – В избушку. Я тебе в колдовстве не помощница.