Ксения Власова – Избушка на костях (страница 54)

– Нет! – вскрикнула мачеха и шарахнулась от меня, как от чумной. – Нет!

На негнущихся ногах она рухнула, будто кукла, у которой оборвали ниточки, возле того места, где только что была Злата. Морщинистые, загорелые от работы в поле руки загребли черную золу, пропустили ее между пальцами и прижали к груди, точно жаждали убаюкать младенца. Лицо мачехи исказилось болью потери – самой сильной болью, что суждено испытать человеку.

– Верни ее! – взмолилась она, по ее щекам покатились слезы. – Возроди!

Горло перехватило, точно кто-то сжал его. Я отвела взгляд и промолчала. С языка рвались бессвязные утешения, глупые оправдания, но все они бессмысленны. Я знаю: время – точно река, его вспять не обернуть. Но как сказать об этом убитой горем матери?

– Не хочешь?! Так я уговорю тебя!

Я с опаской взглянула на обезумевшую мачеху. Она тяжело поднялась с пола и теперь приближалась ко мне с ножом наперевес. Шаг, еще шаг… Позади нее, зажав рукой рот, стояла Купава. Прежде чем я успела что-то сделать – вскочить с лавки, спрятаться под стол или вовсе выскочить за порог, прокравшись мимо сестрицы, – мачеха раненой волчицей бросилась ко мне. Занесенное в воздухе лезвие разрезало густую темноту и прицельным ударом рванулось в мою сторону. Свист ножа пронесся совсем рядом со скулой, но чудом не задел ее. С губ мачехи сорвался то ли плач, то ли рык, но он оборвался так же неожиданно, как прерванная песня. Свет, вырвавшийся из глазниц, зеленой молнией пронзил мачеху. Та на миг замерла, ее руки коснулись груди, в которой алела огромная дыра, разрастающаяся по всему телу черным кострищем. Мачеха скорчилась, изогнулась дугой, стремясь сбросить корежащую ее муку, и осыпалась на пол безжизненным пеплом.

Я пораженно уставилась на небольшую кучку, похожую на наметенный сугроб, и отчаянно затрясла головой. Я этого не хотела! Паника завладела мною, как ветер – птицевертом на крыше. Меня тоже закружило, затрясло, а перед глазами заплясали цветные пятна.

– Не тронь меня! – закричала Купава, бухаясь передо мной на колени и складывая ладони в мольбе. – Пощади!

Череп позади нее усмехнулся. Я готова была поклясться всем святым, что видела, как лязгнули белые зубы. Глазницы снова вспыхнули, наливаясь зеленым светом, точно готовящаяся к укусу змея.

– Я не желаю тебе зла, – растерянно пробормотала я. – И обиды не держу.

Купава подняла на меня заплаканные, полные ужаса глаза размером с пятак.

– Так простишь меня? Отпустишь, сестрица?

Кто-то обхватил меня за пояс сзади, и я едва не подпрыгнула. Обернулась, выставив вперед ладони, точно щит, и потрясенно замерла. Передо мной стоял Тим. Его лицо залило кровью, ее ручейки расчертили кожу, будто краска, придав еще большее сходство с маской. На дне глаз пылали алые огоньки, разрастающиеся и грозящие затопить собой всю радужку.

– Беги, – сказал он, на миг прижав меня к себе. – Еще успеешь спастись!

– Спастись? – растерянно отозвалась я, лбом утыкаясь в его грудь. – От чего?

Новый вопль нечеловеческой боли заставил меня вскинуть голову. В двух шагах от нас корчилась в языках пламени Купава. Она протягивала ко мне руки, безмолвно моля о помощи. Лицо исказила пытка, изменившая его до неузнаваемости. Ее страдания длились чуть дольше, чем у других. Когда черная кучка пепла упала на выщербленный пол, я выдохнула с облегчением. Пусть сестрицы уже нет, но хотя бы ее муки прекратились.

– От разошедшейся силушки своей, – ответил Тим и горько вздохнул: – Нет, уже поздно…

Череп, на белой макушке которого проступили алые кровяные разводы, глухо щелкнул зубами. В распахнутые ставни ворвался ветер, его потоки приподняли, закружили в танце мертвую голову. Черный пепел хороводом заплясал вокруг него темными вихрями. В поднявшейся суете я чудом удержалась на ногах. Помог Тим, крепко обнявший меня. Он что-то говорил мне, но свист ветра полностью заглушил его голос. Я смотрела на губы, беззвучно двигающиеся совсем рядом со мной, и в голове расплавленной лавой разливалась одна простая мысль: череп мне не подчиняется. Сколько я ни пыталась призвать силу, она меня больше не слушалась. Будто обрела собственную волю и теперь пошла вразнос. Нутром я чуяла: человеческие жертвы ей по душе.

Зеленые глазницы прожгли в крыше дыру размером с добротную печь. Изумрудные лучи стрелами устремились в темное небо, озаряя его мшистыми всполохами. Глазницы завращались, выискивая новую жертву.

Даже в этом оглушающем грохоте я то ли услышала, то ли почувствовала, как с треском распахнулась входная дверь. Изба зашаталась, заходила ходуном, будто в нее ворвался смерч. Подняв голову, я через плечо Тима увидела Ягу. Половицы под ее сафьяновыми сапогами прогибались, ломались, будто не выдерживая веса той силы, что она с собой несла. Бархатное платье, расшитое золотыми нитями, развевалось на ветру, точно парус корабля. Льняные распущенные волосы белыми змеями взвились за спиной. Льдистые глаза с прищуром взглянули на череп под потолком, а затем решительно нашли меня. Я отстранилась от Тима, растерянно шагнула вперед, и в тот же миг Яга сердито наставила на меня указательный палец.

– Не слушала ты меня, девонька! – крикнула наставница, и ее слова не смог заглушить ветер. – А теперь взгляни-ка: нынче не ты распоряжаешься силой, а она тобой.

С потолка посыпались зеленые искры. Они прожгли пол рядом со мной и, попав за шиворот, огнем прокатились по обнаженной коже, оставляя ожоги. Я глухо охнула от боли.

– Все твоя сила спалит дотла, – продолжила Яга и, ухватив меня за руку, заставила разжать ее. – Все, до чего дотянется: ни старых, ни малых не пожалеет. А потом вернется за тобой. Ты этого хочешь?

Я вскинула голову, присматриваясь к рвущемуся в небо черепу с зелеными глазницами. Он раскрасил темноту мшистым сиянием весеннего болота. В воздухе поднимался тлетворный запах гнили и смерти. Перед внутренним взором, точно картинка грядущего, пронеслась выкошенная за ночь деревенька. Кучи пепла, сожженные избы, вырванные злым ветром корни деревьев, животные, сожранные темнотой, будто мошкарой. Ничего живого не останется, только зеленое вязкое болото, да и оно со временем исчезнет, напившись людской крови.

– А раз не хочешь, – жестко сказала Яга и вложила мне в руку нож – тот, что я бросила на полу в ее избушке, – так действуй!

Меня забила ледяная, до костей пробирающая дрожь. Язык прилип к нёбу, и я не могла вымолвить ни слова. Бесконечно долгое мгновение всматривалась в наставницу, ища в ее глазах с расходящимися от них тонкими лучиками-морщинами надежду на другое решение. Вдруг найдется иной выход? Пока я колебалась, из глазниц вырвалась новая зеленая молния и исчезла в дыре крыши. Где-то вдалеке темноту разрезал еще один предсмертный крик. Я сжалась, точно и меня пронзила чужая боль. Пальцы обхватили нож и сжали затертую до гладкости деревянную ручку.

То, от чего я так долго бежала, встретило меня лицом к лицу.

Ни жива ни мертва я медленно повернулась к Тиму. Меня трясло, как в лихорадке. В душе разрасталась ледяная пустыня. Глаза заволокло пеленой слез. В голове одно за другим проносились дорогие сердцу воспоминания: вот Тим нашел меня, когда я заплутала в лесу, вот спас от мальчишек, гонящихся за мной с камнями, вот укрыл у себя в холодную зимнюю ночь, когда я, прячась от мачехи, едва не уснула навсегда в сугробе. Тим, Тим, Тим… Вся моя жизнь была неразрывно связана с ним. Он стал такой большой ее частью, что я не мыслила себя без него.

Я всхлипнула, нож задрожал в нетвердой руке. Тим перехватил мое запястье и склонился ко мне.

– Я все равно буду рядом, – тихо прошептал он, согревая своим дыханием мою щеку. – Ты не сможешь больше меня видеть, зато будешь чувствовать. – Тим мягко коснулся пальцем моей груди в том месте, где безумно громко билось сердце. – Прямо вот здесь.

Рыдания сдавили горло. Я молча глотала слезы, не в силах отвести глаз от Тима. Он стоял передо мной, уставший, побитый, с окровавленным лицом, пошедшим трещинами, но я видела перед собой его прежнего: верного друга, отчаянного смельчака и… своего возлюбленного.

Меня накрыло оглушающим осознанием: те слова, что я так жаждала ему сказать, уже никогда не сорвутся с моих губ. Все те моменты, что жизнь скупо преподнесла нам, точно скромный дар, уже прошли, канули в водах вечности.

– Тим, я… Я…

Я порывисто распахнула рот, но Тим накрыл его ладонью и покачал головой. Полный тоски и безнадежности взгляд сказал больше слов. Моей щеки ласково коснулись костяшки его пальцев.

– Все, что чувствуешь ты, ощущаю и я, – глухо сказал он и покрепче обхватил свободной рукой нож в моей ладони. – Помни об этом.

Его губы оказались в мучительной близости от моего лица. Вокруг бесновалась тьма, выл ветер, веяло смертью, но для нас время будто остановилось. Миг мы еще смотрели друг другу в глаза, безмолвно продолжая разговор, а затем я приподнялась на цыпочки, потянулась к нему и накрыла его губы своими. Поцелуй, мягкий, нежный, отдающий горечью прощания, навсегда запомнился мне соленым привкусом слез. Дыхание любимого все еще смешивалось с моим, когда я занесла руку с ножом. Острое лезвие вошло в его грудь, вспарывая ее. Тим отстранился от меня, широко распахнул глаза, позволив мне рассмотреть на их дне вспыхнувшую боль, а затем медленно осел на пол. Светлая рубашка потемнела от крови, алое пятно расползалось все больше и больше.