Ксения Власова – Избушка на костях (страница 47)
– Солнце встает, – со скрытой тоской повторила я. Что-то внутри подсказывало: я буду скучать по этой ночи, полной обещания и предвкушения. – Пора.
Лес расступался, пропуская нас. Возможно, причиной тому был волшебный цветок в лукошке, а может, еще не затянувшаяся, кровоточащая рана на руке. Я почти не ощущала боли, но не стала спорить, когда Тим оторвал лоскут от своей рубахи и осторожно перевязал мое запястье.
На берегу костер давно потух. Людей вокруг него тоже не было. Лишь белый лошадиный череп одиноко поблескивал на черной, выжженной огнем земле. Рядом валялись вырванный столб и сломанное старое колесо. На последнем, подперев подбородок кулачками, сидела сонная, уставшая Яга. Ей достаточно было бросить один быстрый взгляд на лукошко на моем локте, чтобы все понять.
На ее губах проступила довольная улыбка.
– Вот и хорошо, – проговорила она с облегчением. – Вот и хорошо все, что хорошо кончается.
Мне бы тоже улыбнуться, но на душе скребли кошки – уличные, наглые, хищные. С каждым мигом все яснее, все отчетливее во мне разрасталось предчувствие: это еще не конец. Цветочки я сорвала, но ягодки ждут впереди.
Глава 16
Весь день я проспала как убитая. Во сне ко мне опять наведывались тени, тянули к сердцу когтистые лапы, скалили звериные пасти. К этому я была уже привычна, поэтому даже бы не запомнила сновидение, если бы не… женская фигурка, вышедшая из черного тумана. Ее лицо скрывал глубокий капюшон тяжелого плаща, объятого огнем. Незнакомка шагнула ко мне из пахнущей хвоей и чертополохом темноты, и за ней, точно за дорожкой пламени, на земле протянулась черная выжженная полоса. Я невольно отшатнулась, точно напуганная лань. Хотела бежать, но остановилась как вкопанная. Со всех сторон меня обступила мелодия – почти позабытая за давностью лет, стертая из памяти из-за той боли, что несли с собой воспоминания о ней.
«Василиса, засыпай, – прошептал ветер, растрепавший мою косу, – крепче глазки закрывай…»
Словам его вторил мягкий перезвон сиреневых колокольчиков под ногами. У меня будто выбили опору, и, обхватив себя руками, я во все глаза уставилась на женщину. Старая колыбельная, знакомая мне с детства, лилась вокруг нее, обвивала, точно змея, и тянула кончик подрагивающего хвоста ко мне. Воздух звенел от напряжения, тени, прежде гнавшиеся за мной, забились ко мне под подол и притихли. Одна из хищных рук ненадолго выглянула наружу и, торопливо натянув юбку сарафана пониже, снова спряталась. Обхватила меня за щиколотку и затряслась от ужаса.
– Кто ты? – крикнула я. – Явь или навь?
Тонкие белые пальцы коснулись капюшона и медленно опустили его. У меня перехватило дыхание, сердце в груди на миг замерло. Не веря своим глазам, я пошатнулась и едва не упала.
– Матушка?
– Здравствуй, доченька.
Передо мной стояла матушка – такая, какой я запомнила ее до хвори: черные длинные косы, убранные на макушку, тонкий стан, красивое, чуть тронутое загаром лицо, на котором ярко горят васильковые глаза. Из горла вырвались душащие меня рыдания.
– Матушка!
Я хотела броситься в ее объятия, прижаться к родному плечу и пусть всего на миг, но ощутить тепло тела, вдохнуть запах, наполняющий любовью и счастьем. Мне было неважно, морок она или настоящая. Я готова была забыться, как пьяница в крепкой браге, броситься в этот омут и камнем пойти на дно. Пусть! Любую цену заплачу за надежду, тлеющую огоньком в самом дальнем уголке души.
– Нет, Василиса, стой! – крикнула она и выставила руки вперед. – Не переходи черту, тебе за нее нельзя.
Я с запозданием заметила темный узкий провал, разделяющий нас. Внизу, в черничной темноте, изредка вспыхивали алые зарницы, больше похожие на кровавые кляксы. Из бреши пахнуло гнилью и могильным холодом.
– Смотри на меня, – звонко сказала матушка, и я вздрогнула: не слышала прежде в ее голосе столь требовательных ноток. – Проснешься и большую часть нашего разговора позабудешь, но я хочу, чтобы ты запомнила одно…
– Так ты ко мне с той стороны явилась? – сглотнув, тихо спросила я. – Проведать?
– Василиса. – Матушка нахмурилась и с тревогой покосилась на провал, будто бы ставший шире. На его дне уже отчетливее мелькали красные кляксы, будто разлитая река, смешанная с кровью. – Ох, доченька, столько сказать мне надобно, но рано. Не запомнишь, не поймешь…
Взгляд затуманили выступившие слезы. Я боялась смахнуть их рукавом, страшилась моргнуть. Вдруг матушка исчезнет, стоит мне хоть на миг отвлечься? До разума с трудом доходили ее слова. Ликование смешалось со щемящей болью. Все, что я могла, – смотреть до рези в глазах на матушку, воскрешая в памяти каждую черточку такого любимого лица.
– Зачем же ты тогда здесь?
– Сказать хочу… – начала она, но последнее слово потонуло в грохоте.
Узкий провал с ревом разъехался, и мы с матушкой едва успели отскочить в стороны. Теперь нас разделяла пропасть, наполненная вязкой тьмой и алыми всполохами. Снизу ощутимо тянуло тяжелым запахом крови.
– …Меня…
Это все, что я услышала. Матушка раскрывала рот, что-то кричала, но я не могла разобрать ни слова: поднявшийся грохот заглушил все вокруг. Он нарастал и нарастал, будто шум летящих со склона камней. Я привстала на цыпочки, затем качнулась в сторону глубокой пропасти и чудом удержалась от того, чтобы не нырнуть в нее.
– Прости меня!
Меня будто мешком ударило. Я с непониманием уставилась на матушку. На ее щеках мокрыми дорожками блестели слезы.
– Простить тебя? – с изумлением повторила я, и эхо разнесло мои слова по всей округе. – За что?
Треск стал совсем непереносимым. Из черного проема взметнулось высокое бордовое пламя. В его языках исчезла матушка, растворилась, будто никогда и не было. Миг, и на ее месте лишь ветер гонял мелкие камешки. Я закричала, рухнула на колени, и все перед глазами закрутилось, закружилось с бешеной скоростью. Земля поменялась местом с небом, меня замутило. К горлу подкрался горький ком, и, чтобы проглотить его, я…
Проснулась.
С громко колотящимся сердцем я приподнялась в постели и бросила растерянный взгляд в окно. За горизонтом медленно садилось раскаленное солнце. Сумерки расползались по двору, точно неторопливые сизые ящерки.
Лоб был в испарине, и я вытерла его ладонью. Меня трясло, будто в лихорадке, но я никак не могла взять в толк почему. Простудилась? Но голова ясная и дышится легко. В памяти вертлявой стрекозой промелькнул обрывок сна: пропасть, женская фигурка в плаще…
В висках будто молотками застучало, и я, охнув, сжала голову ладонями. Тотчас же в памяти вспыхнули образ матери и ее крик. Я дернулась и едва не свалилась с постели. Торопливо спустив ноги на пол, плеснула в лицо холодной водой из таза и набросила на рубашку, в которой уснула, сарафан. Тима в спальне не оказалось, и я впервые была этому рада.
Подгоняемая жаждой ответов и странным, обжигающим предчувствием, я выскочила в коридор. Шугнула путающихся под ногами, как кошки, теней, коротко поздоровалась с Василием Афанасьевичем и, как была, босая, влетела в трапезную. За богато накрытым столом одиноко ужинала Яга. Взгляд ее не отрывался от серебряного блюдечка, по которому бежало яблочко. Пальцы задумчиво теребили мочку уха, играя с длинной сережкой.
– Явилась не запылилась, – спокойно проговорила Яга. – Выспалась, девонька?
Шумно дыша, я рухнула на лавку напротив Яги. Язык будто прилип к нёбу, я никак не могла подобрать нужных слов. Наставница будто бы и не замечала моего смятения.
– Вовремя ты проснулась: как раз к ночи. Лучшего времени, чтобы сходить к колодцу, и не придумаешь…
– К колодцу? – сухими губами повторила я, на миг сбиваясь с мысли, точившей меня, подобно червю дерево. – Ночью?
Взгляд метнулся к приоткрытым ставням. Расплавленный диск солнца уже скрылся за горизонтом. По двору расползались чернильные сумерки – густые, как сметана. В надвигающейся темноте мрачно проступил силуэт колодца – невысокий, точно грубо сколоченная плаха.
От одного его вида сердце ухнуло в пятки, а по спине пронесся противный, липкий холодок. В горле мгновенно пересохло.
– Время пришло, – серьезно сказала Яга, поднимая на меня взгляд – чуть затуманенный, обращенный внутрь. Льдистая синева глаз потемнела, будто их обладательница боролась с незримой мне бурей. – Тянула я, да больше уже некуда. Сегодня приготовлю для тебя мертвую водицу и проведу обряд.
Весть пронзила меня, будто птицу на излете, внеся разноголосицу в и без того спутанные мысли. Сон о матушке, который я бежала рассказать Яге, треснул, точно разбитое стекло, осыпался звоном осколков – бесполезных и уже неважных. Может, я и вовсе все придумала?
В голове воцарился сумбур: воспоминания о сне смешивались с картинками грядущего обряда. Правда растворялась в мечтах, и я уже не была уверена, где явь, а где выдумка.
– А к колодцу за чем отправляешь? – глухо спросила я.
Вопрос можно было истолковать по-разному. По глазам Яги я видела, что она колебалась между вариантами, точно на развилке в лесу, но в конце концов сделала выбор. Объяснять причины, как я и думала, она не стала.
– За тенью, – медленно ответила Яга. – Спустишься на дно колодца и принесешь мне тень с него – последнюю часть для мертвой воды. Справишься – и уже к утру станешь настоящей костяной ведьмой.