Ксения Власова – Избушка на костях (страница 49)

Темнота была такая, что хоть глаз выколи! Я напряглась, потрясла головой, силясь вызвать то самое покалывание в пальцах, предвещающее появление огня, но безуспешно. Ведро плюхнулось о воду, раздался громкий плеск.

– Хватит! – крикнула я, и эхо разнесло мой голос по всему колодцу. – Стой!

Цепь послушно замерла. Я покачнулась в ведре, выпрямилась, принимая положение поустойчивее. Пальцы чуть скользили по цепи, и я старалась не думать о том, что будет, если ослабить хватку. Из груди вырывалось неровное дыхание, в мрачной тишине влажных сводов оно звучало непривычно громко.

Прежде спокойная тьма вдруг зашевелилась. Я уловила это движение даже не глазами – всем нутром. Тем, о котором с каждым проведенным в избушке днем вспоминала все чаще. По коже тут же прошла дрожь, а затем яркими зарницами пробежала огненная ящерица. Ее хвост задел мое плечо, промелькнул на груди, и вскоре всю меня объяло пламя – неяркое, но горячее. По спине покатился пот, меня бросило в жар.

Темнота затрепетала, затряслась, будто от предвкушения, и устремилась единым черным потоком. Он залепил мне глаза, проник в нос и горло. Грудь сдавило, дышать стало нечем, и я закашляла в надежде выплюнуть эту вязкую черноту. По внутренней стороне век вдруг пронеслись неясные образы. Я затрясла головой, ведро с шумом ударилось о край свода.

– Не противься, – крикнул мне Кощей сверху. – Не закрывай глаза!

Легко ему сказать! Это не его тени раздирают когтями!

Грудь и правда рвало, будто хищными зубами, и вместо страха это породило во мне злость – огненную, кипящую, обжигающую. Я с силой стряхнула с себя часть тьмы и сделала жадный глоток воздуха. Пальцы едва не разжали цепь, я удержалась лишь чудом. Каждый миг, проведенный на дне колодца, играл против меня. Я попыталась ухватить тень, поймать ее, но каждый раз рука сжимала лишь пустоту. Тогда я распахнула глаза, но сделала это зря: тени, как обезумевшие звери, набросились с удвоенной яростью.

Огонь, исходивший от меня, их отпугивал, но ненадолго. В какой-то момент мне даже показалось, что он, наоборот, раззадоривает их. Язычки пламени сначала разгоняли чернильную тьму, а затем принялись сплетаться с ней в сложный узор. Силы стали покидать меня, отчаяние – ледяное, опустошающее – затопило душу. Чем больше я отбивалась, тем хуже становилось.

– Не отворачивайся! Ну же!

Неужто я так и умру: на дне колодца, растерзанная тенями? Не успевшая толком познать ни любви, ни своей ведьмовской силы? Так глупо, так… скоро?

Горло обхватила чья-то когтистая рука. Я захрипела, распахнула рот, силясь сделать хотя бы один вздох. Темнота заполонила разум, мир стал меркнуть, отступать куда-то за горизонт. Внутри разрасталась уверенность: это конец.

– Посмотри на тьму! Впусти ее!

Впустить? Посмотреть?

Смерть стояла надо мной так близко, что я ощущала ее дыхание на своей коже. И пред ее ликом – прекрасным и отталкивающим одновременно – мною овладело равнодушие. Все то, что прежде толкало бежать от теней, замолкло. В пугающей тишине собственного разума я распахнула глаза и позволила тьме влиться в мои зрачки.

Я ждала боли, но ее не последовало. На радужке глаз медленно растекались темные образы. Они смешивались с искрами моего огня и с каждым мигом становились все ярче. Черно-белые картинки обретали краски, превращаясь то ли в морок, то ли в позабытые воспоминания. Меня будто в омут забросило – в те времена, когда матушка еще была жива.

Вот она смеется, глядя на меня – еще мелкую, едва стоящую на ногах. Вот поет колыбельную – ту, что я смутно помню до сих пор. Вот обнимает, рассказывая сказку.

Картины проносились одна за другой, как ураган. Но вдруг этот ураган стих, и отчетливо проступил один образ, закрывший собой все остальные.

Матушка в ночи стоит надо мною. Ее лицо, уже отмеченное печатью хвори, мрачнее тучи, в глазах плещутся отчаяние и решимость. Старые половицы скрипят, когда она переступает с ноги на ногу, но я не просыпаюсь. Так крепко сплю, будто опоенная чем-то. Матушка склоняется ко мне, с ее губ срываются странные, неразборчивые слова то ли заговора, то ли молитвы. Окна распахиваются из-за налетевшего порыва ветра. Рука матушки на моих глазах превращается в когтистую лапу. Она пропарывает мою грудь, зарываясь глубже и глубже в нежную плоть. Меня пронзает такая боль, что дыхание перехватывает. Я не могу ни крикнуть, ни пошевелиться. Все тело замерло, закостенело. Матушкина рука перерывает мои внутренности, будто ищет что-то на ощупь. Каждое движение ее пальцев – бесконечная, непередаваемая словами мука. Мгновение тянется будто вечность, и, когда я решаю, что больше не выдержу, матушка отступает. Ее рука снова выглядит человеческой, а не звериной. Пальцы сжимают что-то алое, невесомое, будто зачерпнутый ложкой туман. Я обмякаю, всей душой ощущая себя обкраденной. Внутри разрастается пустота… Она становится лишь больше, когда я вижу, что матушка достает деревянную куколку (ту, что я до сих пор ношу под рубашкой) и вкладывает в нее алый сгусток. На дереве проступает кровавая вязь, комнату пронзает вспышка света. Ставни с грохотом распахиваются, а затем все стихает.

– Я не хочу! – в отчаянии крикнула я. – Не хочу этого знать!

– Либо так, либо умрешь, глупая! – с незнакомой мне прежде злостью ответил Кощей. – Тьма тебя не отпустит!

А тени и огонь уже снова перемешались между собой. И новый образ заполонил мой взор. Я замерла, спеленутая тьмой, пойманная в сети ловушки, которую она давно готовила для меня.

Я бегу по берегу реки. Матушка только что отошла в мир иной, и по моим щекам катятся слезы. Рыдания душат, каждый вздох обжигает болью. Пятки стучат по траве так быстро, точно пытаются унести меня далеко-далеко. На моей груди с каждым шагом подскакивает деревянная куколка. Моя нога задевает ветку, я спотыкаюсь, и фигурка, сорвавшись с веревки, падает на землю. На ее краю появляется скол – мелкий, почти незаметный. Из него появляется алый дымок. Я плачу так громко и сильно, что ничего не замечаю.

В жизни мои щеки тоже были мокрыми от слез. Внутри все горело, полыхало от боли. Догадка о произошедшем тогда яростно впилась в голову, будто оголодавший хищник. Я из последних сил пыталась отвернуться, но тьма снова навалилась на меня. Кощей был прав: либо я пущу ее внутрь себя, позволю ей показать то, что она хочет, либо погибну.

Выбор был простым и одновременно сложным. Чутье подсказывало: знание окажется таким болезненным, что смерть и перерождение ждут меня в любом случае. Я умирала, корчилась в муках уже сейчас, стоя на пороге больших изменений. Тех, о которых мечтала. Тех, что будут стоить мне так дорого, как я даже представить не могла.

– Бес с вами! – прошипела я и распахнула глаза. – Давайте!

Тьма ворвалась в зрачок с такой скоростью, будто боялась, что я передумаю.

Алый дымок взвивается ввысь. Он несется по небу, кружится в кронах деревьев, заглядывает в окна изб. Резкие нетерпеливые движения выдают его волнение. Он трепещет, танцует на ветру и замирает лишь у одного дома. Просачивается сквозь плотно прикрытые ставни и пробирается внутрь. На печи спиной ко мне лежит изможденный парнишка. Худой до костей, бледный, истощенный хворью. Я не успеваю оглядеться: шум сиплого дыхания вдруг стихает. Присмотревшись, я замечаю, как что-то светлое, воздушное отделяется от парня и поднимается ввысь, к синему куполу неба. Тело тут же наливается тяжестью и начинает казаться кулем, а не человеком. Если бы я могла закрыть глаза, то уже не стала бы: так сильно во мне изумление. Позабытый мною алый дымок вдруг устремляется к незнакомцу и входит в него острым клинком.

В тот же миг парень вновь оживает, его дыхание, поначалу рваное, становится мерным, спокойным. Рыжие, прежде влажные от пота волосы высыхают и становятся темнее – насыщенного цвета меди. Когда парень встает и оборачивается, я едва сдерживаю крик: передо мною Тим. Такой, каким я увидела его впервые.

Он выскакивает за порог избы. В спину ему летит крик матушки, но он не слушает. Несется в сторону берега так, будто за ним свора собак гонится. Глаза сверкают, на их дне еще вспыхивают алые огоньки, но к тому моменту, как он оказывается под сенью деревьев, пламя исчезает. Словно со стороны я гляжу на нашу встречу.

– Говоришь так, будто я тебе нравлюсь.

– Может, и так.

Тени медленно отпустили меня. Напившись моей боли, как комары крови, они расползлись по стенам колодца, нырнули на дно. Лишь одна из них – та самая когтистая рука, что сжимала мое горло, – осталась. Она не противилась, когда я обхватила ее и прижала к себе. Неосязаемые пальцы с длинными ногтями с сочувствием коснулись моего сарафана. Та, кто, как я думала, хотела убить меня, теперь жалела и утешала.

Горло свело судорогой, и из груди вырвались всхлипы – горькие, болезненные. Взгляд затуманили слезы. Мне хотелось выть, как раненому зверю, хотелось кричать, но силы оставили меня. Все, что я могла, – тихо плакать, обняв холодную железную цепь.

– Василиса? – позвал Кощей сверху. – Василиса?!

Цепь зазвенела, загромыхала, и меня потянуло к ночному небу с россыпью звезд на нем. Ведро царапало своды колодца, запах воды становился все легче. Я по-прежнему обессиленно плакала, закрыв наконец глаза и прислонившись лбом к цепи. И не сопротивлялась, когда крепкие мужские руки обхватили меня за стан и рывком подняли к себе.