Ксения Власова – Избушка на костях (страница 36)
– Зачем?
– Себя потешить. Любят разобиженные князья за ведьмину голову пообещать награду в половину столичной казны. У меня целый сундук такими писульками к холодам набивается. В стужу на растопку пускаю…
Я хмыкнула, легко вообразив, как Яга посылает Тень, чтобы выкрасть княжеский указ да посмеяться над ним с Кощеем. Неужто водятся такие глупцы, которые готовы накликать на себя гнев костяной ведьмы?
В памяти пронеслась картинка из богатых хором Святослава. Князь Златограда, кажется, и правда настолько опьянен злостью и тоской по матери, что жаждет поквитаться с Ягой за сшитое колдовское покрывало…
– Как мне стать настоящей ведьмой? – спросила я, вынырнув из невеселых дум. – Ты говорила, надобно водицы испить?
– Живой да мертвой, – со вздохом подтвердила Яга и на миг застыла у стола. Не оборачиваясь, через плечо бросила мне: – Живая у меня всегда при себе, а вот мертвую придется изготовить. Для этого тебе потребуется кое-чего собрать…
Мною овладело нетерпение. Я перекатилась с носков на пятки и, сдерживая себя, чтобы не начать ходить кругами вокруг Яги, выпалила:
– Что? Травы?
Она покачала головой.
– Рано пока об этом. Не торопи, всему свое время.
Разочарование пробежало по спине ледяными мурашками. Возможно, не разочарование то было, а предчувствие.
Ведь тогда я еще не знала, что мертвую водицу можно добыть, лишь пройдя испытания. Ровно три, как это и положено в любой страшной сказке. Той, что мне прежде нашептывала на ухо сводная сестрица. В той, в которой теперь я оказалась сама.
С вечерней трапезы я ушла первой. Пожелала спокойной ночи Яге с Кощеем, лениво поглядывающим в блюдечко с бегущим по каемочке яблочком, и нырнула в темный, пронизанный сквозняками коридор. Привычно пожала костяной указательный палец, аккуратно постучавший по моему плечу, подмигнула нахохлившемуся черному ворону на подоконнике и торопливо толкнула тяжелую дверь своей спальни. Закрывать ее не спешила.
Совсем скоро, я даже заскучать не успела, в коридоре показался Тим. Он улыбнулся мне, быстро преодолел разделяющее нас расстояние и, переступив порог, мягко прикрыл дверь. Та надсадно заскрипела, будто призывая всех и каждого в свидетели грядущего бесчинства.
Нас обступила темнота. Ее разбавлял лишь мерцающий лунный свет, жемчужной дорожкой прорезавший деревянные половицы. Дыхание Тима – теплое, прерывистое, пахнущее аиром и медом – касалось моей щеки. Мы стояли друг напротив друга так близко, что и в объятии уже не стать ближе. Тягучий взгляд Тима стал обжигающим, точно раскаленная печь. Глаза сделались темными, бездонными омутами, в которые хотелось нырнуть с головой. Тихий шепот заставил меня покрыться мурашками, пустил по телу томно-сладкую дрожь.
– Пришел я твой сон охранять. Позволишь?
Я судорожно облизнула сухие губы и хрипло ответила, вкладывая в слова больший смысл, чем могло показаться со стороны:
– Позволю.
Я чуть качнулась вперед, из-за чего наши с Тимом лбы соприкоснулись. На мою щеку медленно легла теплая ладонь друга, его пальцы ласково провели по моей скуле, спускаясь ниже, к вороту рубашки. Темные глаза с янтарными крапинками неотрывно смотрели на меня так, будто хотели заглянуть в душу. Мир закружился, расплылся, превратился в одно смазанное пятно. Звуки стали глуше, а чувства обострились, натянулись, как струна готовых вот-вот запеть гуслей. Я ждала первого шага от Тима, но он не спешил его сделать. Тогда я решилась: внутри все оборвалось, будто от полета вниз с обрыва. В миг, когда я потянулась к губам друга, на всю избушку прогремел разгневанный крик Яги:
– Вот же дурак!
Я шарахнулась от Тима, как кот, пойманный хозяйкой на воровстве свежих сливок из крынки. Зацепилась лаптем за половик, отлетела в сторону и с размаха стукнулась об стену плечом. В голове зашумело, и я мотнула ею, пытаясь привести себя в чувство. Может, почудилось?
– Угораздило же с дураком связаться!
Новый крик развеял все сомнения: нет, не послышалось. Так орать ни один морок не сможет. Я с жадностью деревенской сплетницы повернулась в сторону прикрытой двери. Как назло, Ягу было не разобрать: ее голос стал тише, точно рокот горной, бурной реки за околицей.
– Что-то случилось, – заметил Тим. Его скулы алели как угли, даже в темноте этого было не скрыть. – Выйдешь к ней?
В мою сторону он будто старался не глядеть, но это меня не укололо. Я и сама мяла в руках подол сарафана, силясь скрыть смущение, окатившее холодом и досадой. В душе, точно после грозы с дождем, распускались цветы сомнений.
А если я все себе надумала? Вдруг между мной и Тимом связывающей нитью тянется лишь дружба и ничего более? Вдруг его робость – и не робость вовсе, а нежелание меня обидеть?
– Выйду, – поспешно пробормотала я. – Со мной пойдешь?
Он криво усмехнулся и отошел в сторону, пропуская меня к двери:
– Под руку к двум ведьмам лучше не соваться.
Я кивнула, метнулась к порогу и стремглав перескочила его, будто костер. Бежала я по темному длинному коридору тоже так быстро, будто пламя мне пятки лизало. Даже тени, реющие позади, отстали. Их когтистые руки хватали пустоту, а не подол моего сарафана. Сердце стучало в груди яростно, будто сражалось с врагом. Возможно, так оно и было.
Я ведь даже не спросила, дождется ли меня Тим или уйдет спать восвояси…
Трапезная встретила звоном бьющейся посуды и тихой руганью. Я на миг задумалась, а так ли уж нужно мне лезть под горячую руку к разозленной ведьме, но любопытство пересилило. Скрипнули половицы, разнося весть о моем появлении. Зеленоватые язычки оплавленных свечей на столе затрепетали от сквозняка, который разбитным гостем ворвался в трапезную вместе со мной.
Яга, стоявшая посреди лужи глиняных крошек, резко обернулась. Ее светлые, цвета подтаявшего льда глаза потемнели и метали молнии. Грудь под дорогим парчовым платьем часто и тяжело вздымалась. В ее руке с десятком серебряных браслетов подрагивала увесистая золотая чаша с недопитым сбитнем. Яга при виде меня чуть выдохнула сквозь стиснутые зубы, а затем отвернулась и с размаха шарахнула чашу об стену. Забившегося на печь испуганного ворона окатило желто-коричневым, наверняка еще теплым напитком. На черных крыльях растеклись грязные кляксы. По воздуху поплыл аромат меда и пряностей.
– А, явилась, – с медленно тающим, как снег под жаркими лучами, раздражением бросила Яга. – Что, шум тебя разбудил?
– Я не спала.
– Ну и чего тогда прибежала? – Яга подняла с пола целую, пусть и немного покореженную чашу, осмотрела ее со всех сторон и разочарованно плюнула себе под ноги. – И пар спустить не дадут!
Я осторожно, будто и правда поднимая крышку кипящего чана, подошла ближе, забрала из рук Яги тяжелую чашу и спросила:
– Что случилось?
Она поморщилась, будто от зубной боли, и, кивнув в сторону блюдечка с яблочком на столе, вздохнула:
– Все княжич – младший да отцом любимый. Заснул он, проворонил жар-птицу!
– Тебе-то что с того?
Яга покачала головой. Ее тонкие пальцы, унизанные кольцами, принялись теребить кончик льняной косы.
– Обещанием я себя с князем связала. Слово дала, что помогу! Плату приняла за него, и вернуть уже не в моей власти.
Я догадывалась, что речь идет не о золотых монетах. Этого добра у Яги в сундуках навалом. Другая плата, незримая, но осязаемая, ее беспокоит…
– Ладненько. – Яга с шумом хлопнула по печи ладонью, отчего притихший на краю ворон едва не свалился вниз. – Сама все улажу. Вот уж истина: хочешь сделать хорошо – сделай сам.
Прежде чем я успела что-то сказать в ответ, она решительно шагнула к прикрытым ставням и толкнула их, словно неприятелей в драке. Резное дерево с шумом распахнулось, обиженно заскрипело. В образовавшийся проем заглянула полная, сливочно-сырная луна. Яга свесилась из окна едва ли не наполовину и надрывно крикнула:
– Княжич! Знаю, ты рядом где-то бродишь!
Я с недоумением покосилась на бегущее по серебристой каемочке блюдечка яблоко. На затянутом легкой рябью дне отражался спящий незнакомец. Одежда дорогая, самоцветами украшенная да золотом расшитая. На белесых пышных волосах шапка, мехом подбитая. Плечи мягким одеялом укутал тяжелый плащ-корзно – слишком теплый для нынешних солнечных деньков, но для холодных ночей – настоящее спасение. Приглядевшись к лицу со смутно знакомыми (отцовскими!) чертами и сопоставив одно с другим, я признала в незнакомце третьего сына князя. Тогда кого высматривает в окошке Яга?
– А ну явись передо мной, как лист перед травой!
Луна ухнула в черную перьевую тучу. Желтый круг кинжалами прорезали тени, они же черным туманом спустились на землю и заскользили по изумрудной траве. Я прищурилась, силясь рассмотреть в темном дворе хоть что-то. Взгляд зацепился за движение у колодца – быстрое, едва уловимое. Я моргнула, напрягая глаза, и в этот миг на утоптанную дорожку, ведущую к крыльцу, шагнули мощные волчьи лапы.
Огромный серый волк – тот, которого я уже видела два раза, – грозно рыкнул, оскалив пасть с белоснежными, острыми, как заточенный нож, зубами. Пушистый хвост недовольно ходил из стороны в сторону.
– Идем уж, княжич, будем договариваться с тобой.
Волк помедлил, желтые глаза в темноте сверкнули расплавленным янтарем, а затем с достоинством двинулся вперед. В паре шагов от окна он застыл, опустился на задние лапы, да так важно, будто уселся на трон. Опушенное белым мехом ухо чуть дернулось в нашу с Ягой сторону.