Ксения Ульзибат – Я слушаю жизнь (страница 3)

— А когда придет время?

— Когда поймешь, что беречь — это не просто не потерять.

Он надолго замолкал, обдумывая. Потом кивал, будто соглашаясь с чем-то, чего до конца не понимал.

А потом лето закончилось, и он уехал.

И следующее лето не наступило.

Я не знаю, что случилось. Помню только осень — дождливую, серую, бесконечную. Марта перестала вязать по вечерам. Она сидела у окна и смотрела на дорогу, по которой никто не шел. Иногда приходили письма, она читала их, и сердце ее билось неровно, с перебоями, будто спотыкалось на каждом слове.

Однажды утром она подошла к комоду, открыла шкатулку и сняла меня с шеи.

Я не понимал. Я думал, она хочет протереть меня, как делала иногда. Но она просто положила меня внутрь, на бархатную подушечку, и закрыла крышку.

— Подожди здесь, — сказала она тихо. — Я скоро вернусь.

Она не вернулась.

Я лежал в темноте. Слушал, как за стенками шкатулки ходит кто-то чужой — соседка, кажется. Как плачет женщина, которую я видел однажды, мать Йозефа. Как скрипит половица, на которую Марта наступала каждое утро.

А потом пришел он.

Я узнал бы его шаги из тысячи. Даже сквозь дерево шкатулки. Даже сквозь толстые стены. Он вошел в комнату, и я услышал, как он дышит — тяжело, с всхлипами, как дышат, когда стараются не плакать, но не получается.

— Бабушка, — сказал он.

Всего одно слово. Но в нем было столько, что я сам чуть не заплакал — если бы умел.

Кто-то открыл шкатулку.

Свет ударил в глаза. Надо мной стоял Йозеф. Он был выше, чем прошлым летом. Лицо осунулось, глаза красные, под глазами — темные круги. Он смотрел на меня, и я видел, как дрожит его нижняя губа.

— Ты, — сказал он тихо. — Она тебя обещала.

Он взял меня в руку. Ладонь у него была горячая, влажная, и я чувствовал, как она дрожит.

Пальцы коснулись буквы «М». Он провел по ней — раз, другой, третий.

— Марта, — прошептал он. — Бабушка.

Он долго стоял так, просто держа меня в руке. Потом расстегнул ворот рубашки — руки не слушались, пуговица никак не поддавалась — и надел меня на шею.

Я лег на его грудь.

И услышал, как бьется его сердце.

Оно билось не так, как у Марты. Быстрее, громче, неровно. В нем было горе, и боль, и столько любви, что мне стало тесно внутри себя самого.

— Я буду тебя беречь, — сказал он, повторяя обещание, которое дал много лет назад. — Обещаю.

Я лежал на его груди, в тепле, и слушал это новое сердце.

Новый ритм.

Новая жизнь.

Новый хозяин.

За окном шумел балтийский ветер. Где-то кричали чайки. Море было рядом, оно никуда не делось. И дом Марты стоял на том же месте.

Но все было по-другому.

Потому что ее больше не было.

А я остался.

Эпоха 2

Глава 3: Когда сердце сходит с ума

Я не знал, что сердце может биться так громко.

До Йозефа я слышал только одно сердце — сердце Марты. Ровное, спокойное, оно стучало как метроном, отмеряя дни, похожие один на другой. Я думал, все сердца бьются так.

Я ошибался.

В тот день мы пошли на море.

Йозеф любил это — спускаться по тропинке через сосновый лес, слушать, как ветер шумит в кронах, как хрустит песок под ногами. Я висел у него на шее, чуть покачиваясь в такт шагам, и ловил запахи: смола, нагретая солнцем хвоя, и где-то вдалеке — йод, соль, бесконечная вода.

Он шел быстро, почти бежал. Я чувствовал, как разгоняется его пульс — от ходьбы, от предвкушения. Он любил море. Любил смотреть на него, слушать, дышать им. В такие моменты он становился похож на Марту — замирал, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Но в этот раз все было иначе.

Мы вышли к пляжу. Солнце уже клонилось к закату, свет был золотистым, мягким, он ложился на песок длинными тенями. Вдалеке кричали чайки. Волны накатывали медленно, тяжело, как будто тоже устали за день.

И тут Йозеф остановился.

Я почувствовал это раньше, чем понял, что случилось. Его сердце — оно изменилось. Не постепенно, а вдруг, одним ударом. Бах. И еще раз. И еще — чаще, чаще, так быстро, что я испугался.

Он перестал дышать. На секунду — может, на две — он просто замер, и я слышал только это бешеное сердце и шум волн.

Потом он выдохнул. Очень тихо. Будто боялся, что его услышат.

Я не видел, на что он смотрит. Цепочка была короткой, я лежал почти у самого горла, и чтобы увидеть мир, мне нужно было, чтобы Йозеф смотрел вниз или наклонил голову. Сейчас он смотрел прямо перед собой.

Но я чувствовал.

Чувствовал, как напряглись мышцы его шеи. Как дрожит кадык, когда он сглатывает. Как кожа подо мной стала горячее — будто кровь прилила к поверхности.

Она была метрах в двадцати.

Я понял это позже, когда он наконец сделал шаг — осторожный, неуверенный, будто шел по тонкому льду. Тогда я еще не знал, кто она. Но я уже знал, что она — та, из-за которой сердце может сойти с ума.

Она сидела на большом валуне, у самой воды, и читала книгу.

Я разглядел ее, когда Йозеф подошел чуть ближе и остановился снова, делая вид, что смотрит на море. Девушка. Молодая, светлые волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падают на лицо. Она не замечала его. Перелистывала страницу, хмурилась, что-то шептала — должно быть, читала вслух.

Йозеф стоял и смотрел.

Я слушал его сердце. Оно не успокаивалось. Оно билось, билось, билось — и в этом биении не было страха. Было что-то другое. То, чего я никогда не слышал у Марты. То, для чего у меня не было названия.

Потом я узнал — это называется "хотеть".

— Привет, — сказал он вдруг.

Я чуть не задохнулся от удивления. Голос у него сел. Охрип, будто он прокричал целый день, хотя мы только пришли. Он кашлянул, прочищая горло, и я почувствовал, как вибрация прошла сквозь меня.

— Привет, — повторил он. Чуть тверже.

Девушка подняла голову.

Я увидел ее глаза — мельком. Светлые, серо-голубые, с длинными ресницами. Она смотрела на Йозефа вопросительно, чуть настороженно.

— Ты местная? — спросил он.

Глупый вопрос. Я сразу понял, что глупый. И он понял — потому что кожа подо мной стала горячее, теперь уже от стыда.