Ксения Ульзибат – Я слушаю жизнь (страница 2)

— Соскучился? — спрашивала она иногда, и мне казалось, что она правда знает.

Она вытирала меня мягким полотенцем — отдельно, будто я был не просто металлом, а чем-то живым. И я блестел в свете керосиновой лампы, отражая огонек, и думал, что так будет всегда.

Однажды ночью мне приснился сон.

Я не знаю, могут ли кулоны видеть сны. Но той ночью я вдруг оказался в мастерской, где меня сделали. Увидел стол, инструменты, пыльное окно. И женщину, которую мастер видел во сне до моего рождения.

Она стояла у окна и смотрела на меня. Молодая, с седыми волосами, собранными в пучок. Глаза у нее были серые, как у Марты, и такие же теплые.

— Ты еще не знаешь, — сказала она, — но все, что ты чувствуешь сейчас, — это только начало. Ты будешь лежать в темноте. Ты будешь слышать слезы. Ты будешь хотеть помочь — и не сможешь.

Она подошла ближе. Протянула руку, и я почувствовал прикосновение — такое же теплое, как у Марты, но другое. Будто сквозь меня смотрело что-то очень древнее.

— Но запомни эту ночь, — сказала она. — Запомни запах пирогов. Запомни стук спиц. Запомни, как бьется ее сердце, когда она думает о нем. Это будет твоим светом, когда станет совсем темно.

Я проснулся от того, что Марта пошевелилась во сне. Прижала руку к груди, туда, где лежал я, и что-то прошептала. Кажется, имя.

Я не знал, был ли это сон на самом деле. Но с того дня я старался запоминать всё.

Запах яблочного пирога по воскресеньям. Скрип половицы у двери. Мелкий дождь за окном, который мог идти часами, не переставая. Крики чаек по утрам. Свет керосиновой лампы, который ложился на ее руки золотом.

Я впитывал это в себя. В букву «М» на моей груди. В гладкую поверхность. В самую середину, где не было ничего, кроме памяти, которой еще не дали имени.

Так прошло несколько лет.

Я не считал дни. Для меня они были одинаковыми — теплыми, пахнущими хлебом, наполненными стуком спиц и ровным биением сердца. Я думал, что так будет всегда.

Но однажды утром Марта встала раньше обычного.

Она не пошла на кухню. Не зажгла лампу. Она подошла к окну и долго смотрела на дорогу, которая вела от станции к дому.

— Сегодня, — сказала она тихо.

И сердце ее забилось быстрее.

Я не знал тогда, что этот день изменит всё. Что тепло, которое я так любил, скоро станет воспоминанием. Что впереди — слезы, темнота и долгие годы ожидания.

Я просто лежал в ямке между ее ключицами и слушал, как бьется ее сердце.

Быстрее, чем обычно.

Громче.

Живее.

— Йозеф, — прошептала она.

И я понял: мальчик приезжает.

Глава 2: Обещание, данное на коленях

Я помню тот день, когда впервые увидел его глаза.

Он приехал утренним поездом — Марта ждала его у калитки еще с рассвета. Я висел у нее на шее и чувствовал, как нервно бьется ее сердце. Не испуганно, а по-другому — часто-часто, будто внутри у нее пели птицы.

Он шел по дорожке через сад, маленький, в коротких штанишках и панаме, которая съехала набок. В одной руке он тащил игрушечную лодку, другой сжимал руку матери — женщины, которую я тоже видел впервые. Высокая, стройная, с такими же серыми глазами, как у Марты, но другими — быстрыми, беспокойными.

— Бабушка! — закричал он звонко, отпуская руку матери, и побежал к калитке.

Марта присела на корточки, раскинула руки, и он влетел в них, как маленький ураган. Я оказался зажат между ними — бабушкина грудь, мальчишечья щека, два тепла, встретившиеся после долгой разлуки.

— Йозеф, — выдохнула Марта ему в макушку. — Мой Йозеф.

Он пах дорогой — пылью, угольным дымом от поезда, потом и еще чем-то сладким, должно быть, леденцом, который ему дали в дороге. Но сквозь все это пробивался другой запах — свежий, чистый, как ветер с моря. Запах детства.

Он не заметил меня в первый день.

Бегал по дому, открывал все шкафы, трогал вещи, задавал тысячу вопросов. Где море? А почему часы тикают? А это можно? А это? Марта ходила за ним следом, улыбалась, отвечала, и сердце ее билось ровно и счастливо.

Я висел у нее на шее и просто смотрел.

А на второй день он меня увидел.

Мы сидели в гостиной. Марта вязала у окна, Йозеф возился на полу с деревянными солдатиками. Я лежал у нее на груди, в тепле, и слушал привычный перестук спиц.

Вдруг он поднял голову и уставился на меня.

— Бабушка, а что это?

Он вскочил, подбежал, забрался к ней на колени. Его пальцы — маленькие, чуть липкие от яблока, которое он ел до этого — потянулись ко мне. Я почувствовал прикосновение. Осторожное, любопытное, совсем не такое, как взрослые руки. Дети трогают иначе — они не берут, они изучают пальцами.

— Это кулон, — сказала Марта.

— Красивый, — сказал Йозеф.

Он вертел меня в руках, рассматривал со всех сторон. Потом перевернул и увидел букву.

— Бабушка, а что это за буква?

Марта улыбнулась, отложила вязание и погладила его по голове.

— Это «М», Йозеф. Моя буква.

— А почему она у тебя на кулоне?

— Потому что это мой кулон. И моя буква. — Она помолчала. — А когда-нибудь он станет твоим.

Йозеф задумался. Я видел, как двигаются его брови, как он сжимает губы, что-то обдумывая. Потом он серьезно кивнул.

— Я буду ее беречь.

Марта наклонилась и поцеловала его в макушку.

Я почувствовал тепло ее губ — оно прошло сквозь меня, дошло до самой середины, где спала та женщина из сна. И маленькие пальцы Йозефа, которые сжимали меня так бережно, будто я был не металлом, а чем-то живым.

— Я пока буду его носить, — сказала Марта. — А когда вырастешь...

— Я вырасту, — уверенно сказал Йозеф. — Я уже расту. Мама говорит, я за лето на целых три сантиметра вырос.

Она засмеялась, и я закачался на ее груди от этого смеха.

Так началось мое второе время — время, когда рядом был мальчик.

Он приезжал каждое лето.

Я узнавал его по шагам еще до того, как он вбегал в дом. По запаху — всегда разному, но всегда детскому: то мороженое, то леденцы, то просто пот и солнце. По тому, как он кричал: «Бабушка!» — еще с дороги, и как Марта вздрагивала и прижимала руку к груди, туда, где висел я.

Он рос.

С каждым годом его руки становились больше, голос — чуть ниже, вопросы — сложнее. Он перестал забираться на колени, но все еще любил сидеть рядом, прижиматься плечом, когда они смотрели на море. Иногда он трогал меня — просто так, будто проверял, на месте ли я.

— Ты все еще носишь его, — говорил он.

— Все еще, — отвечала Марта.

— А когда ты мне его отдашь?

— Когда придет время.