Ксения Трачук – Анастасья. Парижский роман (страница 8)
– А ты разбираешь в вине? – с притворным удивлением заметил Анри, обращаясь к Нине.
– Разбираешься, а не разбираешь! Я – разбираюсь. Я же не сирота, как Белка, у меня родители приличные!
– Почему сирота, у неё же мать есть. И тётя, – снова не выдержал Боря.
– Чокнутая эта Настина тётя, весь Тамбов её знает! Обломалась в Москве с оперной карьерой – таких, как она, пруд пруди, а выпендривается, как Нетребко37!
– А твои родители типа крутые? – продолжал Анри, подкладывая себе спагетти.
– Типа да. Самая дорогая частная клиника в Тамбове – «Медика-Плюс»! Оборудование заграничное, своя лаборатория… И филиал скоро будет в Воронеже. Понял?
– Вот класс! Так ты тоже потом в клинике работать будешь? А что – медсестра хорошая получилась бы, точно!
Метнув на Анри яростный взгляд, Нина сама налила себе ещё один, явно лишний, бокал и заявила:
– Я буду жить и работать здесь, во Франции, поняли? И замуж за француза выйду – и не за тебя, не беспокойся! – Ещё один взгляд на Анри. – Я что, по-вашему, зря три года ходила по репетиторам, чтобы поступить в Иняз? Зря в этой Москве сумасшедшей жила на съёмных квартирах? Все эти муки адовы – чтобы обратно в Тамбов убраться? Фигушки вам!
Анри, казалось, млел от того, что её спровоцировал, а Боря отчаянно искал предлог, чтобы распрощаться.
– За сбычу мечт! – провозгласила Поярчук и, не глядя ни на кого из присутствующих, залпом осушила свой бокал.
***
Приёмная Жана де Кортуана в Ля Гранд-Эколь никогда не казалась такой пустой: воспользовавшись отсутствием начальника, пронырливый Шарли досрочно устроил себе выходной, уйдя с работы сразу после обеда с друзьями, продолжавшегося почти четыре часа. Такими отлучками он компенсировал неприемлемый для большинства парижан график, который де Кортуан навязал своему секретарю, как сам считал, на американский манер: мог вызвать и в десять вечера, и в праздники. В помещении одиноко домывала пол уборщица-марокканка, довольная непривычно ранним уходом всех сотрудников.
Де Кортуан поднялся к себе по широкой лестнице, не встретив никого из коллег. «Чёртовы бездельники! – думал он, привычно бросая кашемировое пальто на кресло у кабинета Шарли. – Стоит мне уехать, и жизнь останавливается!»
Перелёт из Нью-Йорка прошёл непривычно хорошо, поэтому он чувствовал прилив сил и всю дорогу обдумывал новый проект – набор талантливых подростков из неблагополучных районов Парижа – zones d'éducation prioritaire38. Как это назвать? «Ля Гранд-Эколь: твой шанс». Или…
Американцы уже не раз намекали ему, что образ Ля Гранд-Эколь, института для белых богатых французов, безнадёжно консервативен: любой уважающий себя западный колледж гордился программами в духе социальной ответственности и этнического многообразия. Об этом давно задумывался и сам де Кортуан. А ведь он уже столько сделал для обновления этого косного заведения! Взять хотя бы международные проекты – от партнёрств c ведущими американскими университетами до программ в Восточной Европе и России, которые он про себя именовал «наш третий мир», а также соглашения с китайскими вузами. Кажется, в их институте теперь чаще слышался английский и китайский, чем французский!
Неожиданный звонок прервал его размышления. Номер Рафаэля… Взять или нет? Этот «любимый кузен», как он в шутку его называл, действительно доводился ему дальним родственником. Когда-то, будучи детьми, они вместе проводили каникулы у старой тётушки Сесиль в Шампани. Потом отец Рафаэля получил назначение в Нью-Йорк, где их семья провела почти десять лет. Раф одновременно с Джонни пробовал силы на конкурсе в Ля Гранд-Эколь и, благополучно провалив его, удовольствовался Сорбонной. Потом он ещё пару лет учился в Штатах, где, впрочем, так и не решился осесть.
С тех пор Рафаэль Санти-Дегренель успел стать доктором наук, но не продвинулся дальше места профессора Франко-американского колледжа39 Сорбонны. Этот тип даже не имел своего жилья, довольствуясь жалкой квартиркой в университетском городке Сите-Ю! Впрочем, вхожий в разные светские круги, Рафаэль пользовался неизменным успехом у влиятельных дам. Сейчас он находился в тайной, но при этом всем известной связи с владелицей одной из крупнейших промышленных групп Франции Марианной Обенкур. Да, Рафаэль всегда умел разбираться в женщинах, что де Кортуана по-своему восхищало.
– Привет, кузен, – нехотя ответил он на звонок, хотя уже почти решил не брать трубку.
– Привет, Джонни! Ну, как там Нью-Йорк? Зажёг по полной?
Джонни ненавидел эту иронично-самоуверенную манеру Рафаэля. Кто он такой, чтобы говорить с ним в таком тоне?
– Ладно, Раф, что тебе надо? Я только приехал, сразу на работу – ты меня знаешь, болтать некогда!
– Ещё бы! Бесконечно извиняюсь за беспокойство – хотя мы, простые смертные, обычно не забываем о днях рождения родственников. Мне, как ты помнишь, сегодня стукнуло… Впрочем, неважно сколько… Не хочешь поздравить?
Действительно, у Рафаэля день рождения тринадцатого ноября, и де Кортуан совершенно об этом забыл.
– Раф, извини, без обид. Поздравляю! – вяло отреагировал он.
– Спасибо, Джонни! – ни на секунду не смутившись, продолжил Санти-Дегренель. – Конечно, мы недостойны того, чтобы лицезреть твой божественный лик, но я – и Марианна – будем рады, если ты заглянешь на небольшой праздник, который она организует в мою честь у себя в Нейи40.
– Мадам Обенкур? Мило с её стороны!
– Это, если хочешь, небольшой прощальный подарок, если ты об этом. Марианна и Доминик не меньше чем на год отправляются в кругосветное путешествие. А твой покорный слуга остаётся в многострадальной Лютеции41. Поэтому – грандиозный праздник! Обещалась Клод Ширак42. И, возможно, Николя.
– Сарко? – равнодушно уточнил де Кортуан, стараясь никак не выдать своей заинтересованности: всё говорило о том, что энергичный Саркози вполне может вскоре занять место президента Ширака…
– Он самый! – охотно подтвердил Рафаэль. – Приём через три недели, ближе к Рождеству, Марианна уже отправила тебе приглашение. Приходи, и я лично встречу тебя на входе с родственными объятиями!
– Да пошёл ты!.. Ладно, подумаю. Шарли тебе напишет, если что. Не обижайся, Раф, это не от меня зависит, – сказал де Кортуан на прощание и наконец положил трубку.
Впрочем, на приём сходить стоит… «Для стипендий трудным подросткам понадобятся деньги, а значит, надо будет потрясти «ЛʼОреаль», «Буиг» и ещё пару контор. Старушка Обенкур будет очень кстати», – рассудил Джонни и, чувствуя прилив энергии, обычно посещавшей его после очередной дозы любимых средств, принялся распаковывать свой ноутбук: новый проект в его мыслях обретал всё более чёткие очертания.
***
Почему-то французские вечеринки всегда приводили Настю в состояние, близкое к эйфории. Приглушённый свет, ненавязчивая музыка, неизменное объявление для соседей («Заранее приносим извинения за неудобства»)… На эти стоячие сборища приходили не есть: за бокалом вина, сангрии или чего-нибудь покрепче люди знакомились, флиртовали, дурачились. После такого продолжительного аперитива можно было отправиться ужинать в ресторан, а потом – в ночной клуб или к кому-нибудь в гости.
– Chéri, а сколько будет народу? Человек двадцать?
– Хм… – Жан-Ив, разбиравший только что принесённую из магазина пластиковую посуду и бутылки, затруднялся с ответом. – Наверное, около тридцати, не меньше. Кстати, Батист тоже обещал заглянуть. Они с мамой собираются в театр и, возможно, по пути домой…
– Как, твои родители придут на молодёжную вечеринку?
– А что такого? – удивился Жан-Ив.
– Может… они хотят познакомиться со мной?
Ещё какую-то неделю назад Настя прозябала в ненавистном Лионе. За два месяца она так и не свыклась с этой провинциальной ссылкой, разнообразие в которую вносили лишь приезды Жан-Ива на выходные. И теперь, плюнув на свой лионский университет и вырвавшись из заточения на целых две недели, Настя, практически на правах хозяйки дома, собиралась принимать гостей в съёмной квартире Жан-Ива у подножия Эйфелевой башни! Шикарный, дышащий буржуазным шиком седьмой округ с его Марсовым полем и стильными османовскими43 домами казался воплощением парижской мечты… Впрочем, перспектива знакомства с именитыми родителями настораживала. Как же назывался последний роман, который опубликовал Батист де Курзель?
– Анастазья, а ты не могла бы намазать блинис44? – застенчиво осведомился Жан-Ив, протягивая ей коробочку с маленькими толстыми лепёшками, отдалённо напоминавшими оладьи.
Пока ей практически не нужно было ничего делать по дому, поскольку Жан-Иву даже в голову не приходило попросить Настю что-нибудь приготовить или помыть посуду. Наверное, это у них происходит только после свадьбы, и ей не верилось, что француженки, поразившие её своей неухоженностью, при этом ещё ни черта не делают по хозяйству.
Принявшись накладывать на блиниc какую-то пасту под названием «Тарама», Настя вдруг осознала, что совсем не продумала свой наряд! На прошлогодней стажировке она поняла главное: надо навсегда забыть московский и уж тем более тамбовский стиль и делать вид, что тебе плевать на то, как ты выглядишь. Минимум макияжа, никаких навороченных укладок. А одежда… Приехав в Париж, Настя готовилась поразиться элегантностью и изяществом женских образов, но быстро поняла, как жестоко ошибалась. Теперь она благоразумно предпочитала носить джинсы с чёрной футболкой – универсальный парижский наряд.