Ксения Трачук – Анастасья. Парижский роман (страница 4)
– Забавно… Я думала, Нантер12 – это и есть Париж. Зато Борю Левина взяли в крутой институт, в самом центре Парижа – Ля Гранд-Эколь! Пригласили в их Школу журналистики, прямо на собеседовании в посольстве! Ох, он уже там, наверное…
– Стасенька, не раскисай! Лион – только начало. Хочешь в Париж – значит, будешь в Париже, ведь это твоя мечта!
Тётя Мара могла заразить оптимизмом даже камень, но Настя, чудом выбившая скромную посольскую стипендию, смотрела на вещи более прагматично:
– Знаешь, сколько стоят билеты на поезд? Если без скидок – пятьдесят евро! Буду ловить студенческие скидки… И вообще всё дорого, на продукты уже потратила кучу денег…
– А разве Жан-Ив не может купить тебе билет на поезд? – поинтересовалась тётя Мара. – Раз ухаживал, должен позаботиться! Если это настоящая любовь! Как там?
«Начинается…» – с тоской подумала Настя. Она давно наизусть знала все тётины любимые арии и в душе ненавидела Бизе, Верди, Россини, Пуччини и иже с ними.
– Тёть Мар, надо маме позвонить! – прервала она тётино пение. – Ты сама только, ладно? Скажи, что у меня всё хорошо! – Настя очень редко разговаривала с мамой, которая жила в другом городе с Настиными сводными братьями и сёстрами.
– Да, я позвоню! У них там Жорик, кажется, опять в больнице. Всё время кто-то болеет – известное дело, четверо детей…
– Вообще-то пятеро, я же пятая! – поправила её Настя. – То есть первая… Ты только маме про меня особо не рассказывай. Ну, что я к Жан-Иву поеду и всё такое… А то неудобно: она по больницам, а я в Париж собираюсь. Подумает, что зря мне тридцать евро подарила на день рождения!
***
Ля Гранд-Эколь – институт, откуда вышла бóльшая часть французской элиты, – находился в самом центре шестого округа на улочке Сен-Ришар14. Престижное месторасположение имело недостатки: старинное здание с его камерными помещениями не справлялось с возрастающим потоком французских и иностранных студентов. Даже в крошечном кафе с цветными столиками было не протолкнуться. В хорошую погоду выручал внутренний дворик: учащиеся устраивались на терраске возле кафе, а то и прямо на небольшой зелёной лужайке.
Жан де Кортуан, в тридцать восемь лет ставший самым молодым директором Ля Гранд-Эколь, обозревал лужайку из окна своего роскошного кабинета и неизменно радовался: популярный дворик напоминал кампусы американских университетов – ориентир, к которому он стремился вопреки костным французским традициям, глупым циркулярам и лени балбесов студентов. Впрочем, учащиеся безоговорочно любили длинноволосого Джонни, как прозвали де Кортуана по аналогии с известным рок-певцом15. После того, как он лично дал добро на создание Ассоциации геев, лесбиянок и трансгендеров Ля Гранд-Эколь, благодарные ученики встретили его приезд овацией и танцевали с горящими зажигалками.
– Жан, к вам Борис Левин, студент из России! – сообщил секретарь де Кортуана, смазливый Шарль, которого, как и его начальника, все звали уменьшительно-ласкательно – Шарли.
– Что это ещё? Я же просил, сегодня никаких посетителей, тем более из России! Скоро у меня важная встреча!
Де Кортуан, что не было тайной для его помощника, накануне провёл бурный вечер в ночном клубе. Несмотря на две чашки кофе и таблетку аспирина, голова так и раскалывалась, а когда он поднимался по лестнице, опять возникла эта одышка – неприятные ощущения… Конечно, он ещё молод, подумаешь – пара косяков и несколько коктейлей!
– Месье Левина на прошлой неделе записал на приём Аксель, то есть, я хочу сказать, профессор Дортуа-Фиже, – пояснил Шарли, который терпеть не мог пронырливого заместителя своего шефа.
Де Кортуан в характерной для него манере лишь выразительно поднял брови: пусть, дескать, заходит, чёрт бы его побрал! В запасе у него остался энергетический коктейль – пригодится для предстоящего визита в Елисейский дворец16…
В проёме двери, не решаясь войти в сверкающий кабинет, оформленный в стиле ампир с вкраплениями ультрасовременного дизайна, стоял плотно сложённый молодой человек с неаккуратной светлой шевелюрой. Глаз придирчивого де Кортуана резанул лохматый клетчатый шарф, который почему-то ассоциировался у него с русскими babouchka.
– Итак, молодой человек, чем я могу вам помочь? Проходите, не стесняйтесь, у меня мало времени!
– Меня зовут Борис Левин. Я прошу прощения за беспокойство, но вынужден побеспокоить вас. – Боря, от волнения повторяя слова, смущённо стоял в дверях.
– Садитесь! – Де Кортуан широким жестом указал ему на массивное кресло.
Боря, как будто неохотно, подошёл и присел на краешек.
– В Москве, когда меня пригласили в Школу журналистики…
– Ах да, конечно! Вы – та самая русская звезда, которую мы зачислили в Школу журналистики нашего института, – наконец вспомнил его де Кортуан. – Так что привело вас сюда?
Глотнув воздуха, Левин с трудом начал заранее подготовленный монолог:
– Дело в том, что координатор иностранных студентов, мадам Гроховски, болеет. А месье Дортуа-Фиже, к сожалению, не может помочь. Возникла проблема с моей стипендией…
– А в чём дело? Вы же получили стипендию Ля Гранд-Эколь?
Де Кортуан возмущался при одной мысли, что ему, лично ему, надо заниматься подобной ерундой!
– Мне сказали, что стипендия, которую мне дают, покрывает лишь плату за обучение, то есть я учусь бесплатно. Но мне надо на что-то жить… – робко пояснил Боря, которого совсем не радовала необходимость выпрашивать то, что ему совершенно официально обещали во французском посольстве после многочасовых собеседований и личной встречи с сидящим перед ним директором Ля Гранд-Эколь.
Де Кортуан выразительно поморщился. Неделю назад, на торжественном открытии Школы журналистики – новой магистерской программы, которая должна была заткнуть за пояс все безнадёжно устаревшие аналоги, – он высокопарно заявил, глядя на многочисленных журналистов:
«В нашей школе будут представлены не просто страны Европы, но и все центры международного влияния! Нет, это не очередная франко-французская Школа журналистики, а программа, открытая глобальным идеям и многообразию культур. И я рад, что среди наших студентов есть блестящий выпускник Московского лингвистического университета Борис Левин, поразивший нас своей эрудицией и безупречным французским!»
Да, тогда им по зарез нужен был хотя бы один русский – ведь американка, китаец, индианка и японка уже нашлись. А теперь набрался полный комплект!
– Месье Левин, мы обязательно разберёмся с вашей стипендией, – убеждённо заявил де Кортуан. – Не сомневайтесь, мы сдержим слово и вы сможете учиться! Шарли, запиши, что я беру эту проблему под свой личный контроль!
Де Кортуан чарующе улыбнулся и глазами указал Боре на дверь. Тот, пробормотав вежливое: «Merci infiniment»17, немедленно вышел.
Студенты на лужайке продолжали есть бутерброды и пить из своих фляжек. Глядя на них, де Кортуан достал из ампирного шкафчика небольшую чёрную бутылочку. Убедившись, что Шарли плотно прикрыл дверь, он отвернул металлическую крышку и с наслаждением глотнул. По телу пробежала привычная тёплая дрожь: этот поляк действительно подарил ему классную штуку!
***
Месяц…
Он в Париже почти месяц, а ситуация такая, что хоть езжай обратно в Москву! И это после подачи заявок в десяток магистратур, собеседований в посольстве и всех хлопот с оформлением стипендии!..
Боря Левин уже много лет бескорыстно и романтично любил Францию. Его французский действительно вызывал восторг носителей языка, особенно когда те узнавали, что он был во Франции всего раз в жизни. Боря не просто годами учил лексику и грамматику – он погрузился во Францию целиком, без остатка, часами напролёт слушая международное французское радио, перечитав всю богатую библиотеку Французского центра и не пропуская ни одного нового фильма. Его главным кумиром стал шансонье Рено18 – патлатый тип в кожаной тужурке на голое тело, прославившийся своими бунтарско-левацкими песнями, замешанными на арго и его личных неологизмах.
Впрочем, лениво-мечтательный Боря никогда бы всерьёз не подумал об учёбе во Франции, если бы не его однокурсницы Белкина и Поярчук. Настя Белкина – хрупкая рыженькая девушка из Тамбова, казавшаяся такой наивной и юной, была его одногруппницей в московском Инязе19. Очень непохожие, Настя и Боря невольно подружились: их группа состояла всего из пяти человек, а оставшиеся трое появлялись в универе постольку-поскольку. Обмениваясь с Настей конспектами и помогая ей с французским, Боря, как это часто бывает с застенчивыми и нелюдимыми мальчиками, сам того не заметив, безответно влюбился в неё ещё на первом курсе…
Настя приятельствовала с Ниной Поярчук из параллельного потока – вызывающе-самоуверенной особой при обеспеченных родителях. Девушки были знакомы ещё по Тамбову и даже учились там в одном классе. Именно энергичная Нина разведала о французских стипендиях и заразила этим Настю, а та, в свою очередь, – Борю.
И как это получилось, что он, обожавший часами лежать на диване с французскими детективами, вдруг стал бегать по посольствам и выбивать стипендии? И всё-таки, с лёгкой руки Белки, как все в институте звали Настю, он неожиданно оказался в святая святых – парижском Институте политических и социальных наук. Но что ему, сыну одинокой матери, работающей библиотекарем, делать в Париже без стипендии?