Ксения Татьмянина – Я не кошка (страница 11)

– С ума сойти!

Белая зависть к чужому таланту придушила от восторга. Я хлопала, и готова была ладоши отбить, не жалко!

Натурщики в белом ушли и, пока ассистенты заносили на конструкцию другое абсолютно чёрное полотно, их сменила пара в чёрных нарядах. Не облегающих, а наоборот, излишне перегруженных драпировками. Началось с лиричной мелодии, в ход пошли широкие кисти и густые краски из вёдер. Ловкость рук с жонглёрством уступили место… дирижированию. На это было похоже. Монохром в пятнах, оттенки из самых глубоких тёмных, будто выплывали на каждом этапе более светлыми слоями. Теперь я знала секрет! Знала и всеми силами воображения пыталась угадать – что он творит, что рисует? Туман? Птиц? Руины? Призрака? Мозг кипел, сидела как на иглах, подавшись вперёд и ловя каждое новое движение кисточки, каждый срыв чёрного лоскутка. А музыка из спокойной, нарастала тревожностью, забивала перепонки раскатами глухих барабанов и до мурашек становилось зябко. Натурщики-танцоры метались в движениях, не сходя с места, и складками лёгкой ткани создавая иллюзию – их какая-то сила хочет вырвать с корнем! То, что предстоит увидеть – не так прекрасно, как русалка с жемчужиной.

Остатки белого из ведра художник плеснул размашисто. Будто бы мраморную статую полоснули по горлу, и её каменная кровь брызнула ярким шлепком. Сорвал последние покровы, и в тот же миг музыка оборвалась на одной ноте, тихой, нежной свирели.

Взгляд с земли, из-под самых ног человека в старинных одеждах, – он воздел руки к грозе, сливаясь пальцами и взвитыми от ветра волосами с линией голых крон. Над ним – гроза! Молния! Бездна в высоту, завлекающая клубами туч и дождя.

– Он гений…

Я повернулась к Вадиму, пользуясь минутами для смены третьего акта, и не смогла молчать. Мне так хотелось выплеснуть эмоции и сказать:

– Ему дан не только талант художника, он сумел погрузить зрителя в это! Я смотрю и вижу не картину, я будто у него в мозгу, в его потоке! Обалдеть! Мы все это создаём, пока наблюдаем и слышим. Мы все – он в момент вдохновения! Разве нет? Вадим, скажи, ведь это не просто фокусы с липкой лентой, ты чувствуешь, на каких глубинах он играет? Не хочу здесь быть одной чокнутой, можешь даже соврать, я согласна.

Он улыбался – довольно и спокойно, не от восторга перед зрелищем, а словно своим мыслям, и смотрел на меня. Кивнул:

– Да, чувствую. Понимаю, о чём ты, и согласен, что он не картинкой с танцами нас развлекает. Художник избавляется от одиночества, нашёл способ пустить в свой мир людей, развернуть внутреннее, с чем раньше был один на один.

Я уже не знала, от чего разволновалась сильнее, – от представления или от того, с каким пониманием и значением Вадим сказал то, что сказал. Будто он сам – художник, и не мне ему объяснять очевидное. Век бы в его глаза смотреть! Но я отвернулась, потому что зазвучала новая музыка. А на сцене внезапно оказалось два полотна.

Время летело. Я совсем не замечала, сколько его прошло, – отпустила внимание от окружения, перестав воспринимать людей и будто оставшись единственной гостьей в амфитеатре. Парень и девушка на подиумах стояли не шевелясь, совсем как скульптуры. Она – в чёрном и задрапированном, он – в белом и облегающем. Спиной друг к другу, и это тоже о чём-то рассказывало в новой сказке творца. Пока – тайна. И меня поглотило предвкушение открытия.

Полотна крутились, художник метался. Но не как безумец или пьяный, а будто раздираемый между чувствами одной картины и другой, между своими противоречиями, невозможным выбором. Что происходит? Мне реветь хотелось и смеяться одновременно. И я уже не следила за линиями и пятнами, а следила за ним – автором. Он рисовал руками. Прижимался испачканными ладонями, гладил поверхность, будто живое и чуткое, снимал наклеенные лоскуты бережно. Так убирают повязки с ран… или нет? Так раздевают любимую женщину? Не в этом ли новая грань магии, что я сама металась в непонимании – это больно или возбуждающе, то, что вижу?

Да будь он проклят!

Художник под утихающую музыку, с ритмом бьющегося и угасающего сердца, сдвинул полотна, положил руки на середину каждого и медленно потянул последние скрытые не по краям ярлычки.

Это влюблённые. Мужчина и женщина в поцелуе на самой грани картин. Она в чёрном, он в белом, – и хрупкое равновесие, которое позволило соприкоснуться. Малейший толчок – и картины отодвинутся друг от друга обратно, разделив любящих не на сантиметры, а на миры. Натурщики стояли лицом друг к другу – каждый на своём подиуме, на своём краю сцены. Они – иллюстрация кошмара людей, что хотят быть вместе, но не могут. Они – живые. А то, что нарисовано – их мечта? Их прошлое? Их невыполнимое желание? Смерть его или её, что вот так разлучает – насовсем?

Музыка стихла и люди молчали. Никто аплодисментами или восторженными криками тишины не нарушал. Вроде бы всё закончилось, но в тоже время – нет. Люди продолжали жить внутри представления и замерли, потому что художник ещё не ожил.

Буря грохнула тогда, когда тот развернулся и поклонился.

Глава двенадцатая

– У его представлений нет названий. Я случайно попал на одно, когда был проездом в маленьком южном городе. Первая картина – чудесная сказка, со стрекозами, детскими ладошками… много солнца, трава, всё яркое до рези в глазах. Вторая – о дружбе. Или о брате с сестрой. Чуть серьёзней посыл – о связи, что сохраняется у людей с детства. Третья – сиротство. Тоже два полотна, всё красное и чёрное, море тоски и боли, и самое сильное в том, что он оставил белый луч надежды. Детская незамутнённая вера ребёнка в ту, первую, сказку. Она не умирает.

– Ещё слово, и я так реветь буду, что успокаивать замучаешься.

Мы недалеко от амфитеатра ушли, сели на лавочку – мне нужна передышка. А Вадим стал рассказывать, как познакомился с творчеством Флиппера. Псевдоним – имя никто не знал.

– Ладно. Можем посидеть в «Котелке» – это здесь же в парке, хорошее кафе.

– Согласна, пойдём. Пить хочется больше, но поесть тоже не откажусь.

Мне было легко. Я и так на свиданиях редко чувствовала себя напряжённой. И то, это случалось потому, что «натянутость» передавалась от кавалера. Я собиралась общаться и узнавать, а мужчина или парень был настроен на другой мотив, не расслабленный. Сегодня, притом, что Вадим привлекал к себе, как никто прежде, я ощущала лёгкость. Он проводил вечер так… обыденно, будто после работы всегда гулял в парке, ужинал в кафе, а сегодня совпало, что я с ним. И опять же, при том, что он прекрасно знал – «девушка залипла». Сама постаралась донести, наглая манипуляторша.

Подумала так про себя, обозвав без внутреннего осуждения, и выбрала столик из свободных:

– Давай туда?

«Котелок» – маленькое помещение с кухней и залой, и почти полигон открытых мест на воздухе, под тентами. Кафе не назвать, тут кроме чая и десертов подавались сложные блюда. Меню страниц на пятнадцать, с отдельной картой вин.

– Через пять минут к вам подойду.

Официантка, что меню принесла, улыбнулась и отошла к другим, кого обслуживала.

– Как интересно – у неё одна серёжка в ухе. Половинка театральной маски из холодной эмали, красиво и необычно. Две серьги предсказуемо, а одна – цепляет внимание, создаёт ей образ.

– Я заметил.

– Ты здесь часто бываешь?

– Конкретно здесь нет. В парке да – самый уютный в городе, особенно осенью. Клёнов много, всё красочно, и атмосфера особенная.

Я кинула редкий для себя непрямой вопрос:

– Ты – художник?

А на самом деле очень хотелось выяснить – чем Вадим Черников занимался до службы в полумистической гос. конторе. Он усмехнулся, не по возрасту фыркнув, – видимо, на миг представил себя в этой невообразимой роли.

– Нет. Я переводчик.

– Ого!

– Да, не самая распространённая профессия. А почему ты захотела стать турагентом?

– Из личного дела вычитал?

– Конечно. Там есть данные об образовании.

– Из-за мамы, она турагент. У меня были иные представления об этой профессии. Доучилась ради того, чтобы добрать знаний, но применять их по-своему. Придумать новое, связанное с мечтой путешествовать. Не успела. Тесты перебили, и отказаться от операторской работы, узнав всю суть, не смогла.

– Я могу украсть твой комплимент?

Только увела глаза на строчки меню, как снова посмотрела на Вадима. С удивлением:

– Ты о чём?

– Об образе.

– Кради.

Кивнула. И до конца поняла вопрос, только когда официантка вернулась.

– Готовы сделать заказ?

– Да… Алина, а вы нарочно носите одну серёжку?

– Нет. – Девушка на секунду застопорилась, а потом виноватым жестом тронула эмалевую подвеску. – Потеряла утром, найти не могу. Извините, вот так и бегаю. Надо снять.

– Не надо. Вам очень идёт асимметрия, цепляет взгляд и создаёт необычный образ. Вы загадочны. Настолько, что захотелось спросить «нарочно ли?»

Виноватость исчезла, а дежурная улыбка преобразилась в настоящую.

– Спасибо. Но всё банально.

– Не в этот раз. Потеря случилась не просто так, взамен вы нашли черту своей уникальности.

Мне аж пищать захотелось и зажмуриться от того, какая Алина стала – смущённая и красивая. Целый день беготни, сотни посетителей, усталая спина и ноги, – всё за секунду куда-то делось. Прозвенела, как струнка и не нашлась, что можно ответить. Скажи комплимент я – понравилось бы, но услышать от Вадима, красивого мужчины, с искренним тоном в голосе, – ей позитивного заряда на несколько дней хватит!