Ксения Татьмянина – Ветер Безлюдья (страница 56)

— Совести у тебя нет. По рукам… — я протянула ему ладонь, и он ее пожал.

Но не отпустил сразу:

— Скажи, что не держишь зла за прошлое.

— А ты еще этого не понял? Не затаила, не думай.

Переслала номер и подставила персоник под скан. Деньги пришли не на пенсионку, а на мой расходный. Сумма достаточная, чтобы я погасила кредит, и могла еще жить, как в отпуске, целый год.

— Мне идти надо, время. Но с тебя разговор, не забудь. Мне нужно быть в курсе. Не мотайся в трущобы. Ведь тетки нет, и тебе там больше нечего делать?

— Я бываю там не только из-за нее, есть и другое.

— Когда собираешься?

— Пока не знаю.

— Как будет нужно, звони мне или пиши, — я встречу тебя на любой станции, хочешь здесь, хочешь там. В одиночку не суйся туда, договорились?

— Хорошо.

— Дай слово.

— Даю слово.

Конечно, в одиночку не сунусь, ведь у меня есть защитник — Андрей, и он в курсе даже про Дворы. Он проводит меня куда угодно, и даже подождет.

— Тогда, счастливо.

— Пока.

Папа

На следующий день я отдохнула в гимнастическом зале, с удовольствием позанимавшись, разогнав кровь, воскресив в мышцах тонус после долго сидения за компьютером. И поехала к отцу по договоренности к двум часам, на обед, и на разговор — об Эльсе и о том, что я не вытягиваю чертову журналистику…

— Ты временем располагаешь?

— Да, пара часов свободны.

— Тогда прочитай вслух…

Планшет с текстом попал мне в руки, едва я разулась и умылась с жаркого воздуха. Оказалось, что это моя же последняя статья.

— Эльса, какая халтура!

Папа не выдержал озвучки и первых абзацев. Он сокрушенно сел в кресло, глядя снизу вверх, крутил очки в пальцах и качал головой:

— Эта ответственная работа, нельзя сдавать ее сырой даже без читки. Ты написала второпях, не дала отлежаться, не перепроверила. Почему? Накапливай навык, укрепляй профессионализм…

— Я попробовала снова, снова поняла, что не могу. Позволь мне оставить то, к чему не лежит душа.

— Нет.

Его ответ был таким категоричным, что я удивилась — ни эмоций в этом коротком «нет» не было, ни вопроса. Только утверждение.

— Почему нет?

— Глупости — выбрось. Ты не канатная плясунья, чтобы вот так свою жизнь, лучшие зрелые годы ума, потратить в пустоту. Ради развлечения посторонних.

Не с того начался разговор… прежде чем он снова что-то скажет, а я видела, что отец собрался с мыслями и набрал воздуха в легкие, я перебила:

— Давай обедом займусь. Ты голодный? Я бы…

— Не уводи от темы, дочка. Это тетки твоей дурное влияние, да? Она тебе мозги пудрит о всяких сказках, без оглядки на других и на реальную жизнь? Каков итог! Нервов никаких не напасешься, господи…

Отец замолк и резко сменил тон, поняв, что нападает. А ему хотелось убедить, а не обвинять. В лице проступила виноватость:

— Я знаю, о чем говорю. Мало ли я чем хотел заниматься по жизни, но была семья, ответственность, нужно крепко стоять на ногах…

— А я не представляю, как это тяжело — растить ребенка в стесненных условиях и нехваткой денег, да?

Родители сговорились насесть на меня друг за другом? Несколько секунд тишины отправили меня в заброшенную квартиру в трущобах — трехкомнатную, с залом, родительской комнатой и моей. У меня был смартфон, у отца и матери — ноуты, полный холодильник еды, нормальная мебель, нормальная одежда. Родители действительно сделали все, чтобы я ни в чем не нуждалась, кроме одного — быть самим счастливыми. Великие жертвы ради дочери… а что мне делать с этим огромным долгом, который не выплатить никогда до самой смерти?

— Папа, Эльса…

— Не рассказывай мне про нее, пожалуйста. Не могу слышать. Я сам по себе, она сама по себе и ничего общего. Этот человек для меня умер. А ты однажды взяла и снова притащила ее в поле моей жизни… зачем ты это сделала? Кому от этого хорошо? До сих пор не понимаю…

Какой же согнутой стала фигура отца в кресле — спина совсем колесом, голова опущена так низко, что я смотрела на его лысый затылок.

— Я не хочу о ней слышать, я не хочу ее видеть. Это больно. Это все равно, что смотреть на труп. Ее жажда денег, неуемная лень, безответственность и эгоизм привели к тому, что она стара, больна, по-прежнему ленива и своим существованием твои соки тянет. Она жила паразитом, и собирается умереть им. Что осталось от той Эльсы? Ничего не осталось. Она утратила свою личность, как утрачивают ее люди порока, как наркоманы или алкоголики. Вообще ни о чем не хочу говорить… ты расстроила меня. Весь день насмарку.

— Давай я приготовлю твой любимый суп с фасолью и копчеными ребрышками?

— Не нужно. И есть уже не охота. Ничего не охота.

В гостинец к отцу я принесла ягоды и запеканку. Оставила их в холодильнике, чтобы не тащить обратно домой. Готова была бегом встать у плиты, чтобы порадовать и развеять его любимым блюдом, но отцу это было не нужно. Ему хотелось доказать свою правоту и услышать мое согласие.

— Приходи в другой раз. Как все обдумаешь и все поймешь. И перепиши статью — нельзя такой материал публиковать. Перепиши и пришли мне вечером.

Снова обулась. Рюкзак на плечо, наушник в ухо. Открыла дверь, как в спину раздалось тихое и грустное:

— А знаешь, как это больно, видеть, как твой близкий и любимый человек губит себя? Как уничтожает свою жизнь шаг за шагом… Я не доживу, к счастью, до тех лет, когда увижу плоды твоих поступков, не увижу, как ты окажешься в приюте — нищая, одинокая, озлобленная на несправедливость жизни. Возьмись за ум, Эльса, пока не поздно.

Тут же, эхом в памяти отозвались недавние мамины слова «Это потому, что ты еще глупенькая». И как-то внезапно накатила самая настоящая обида — отец выставил меня вон. И мама тоже. Тогда в январе оба наказывали меня своим молчанием, а теперь наказывают тем, что не хотят видеть. Почему?

Изгой

Вторая половина дня ушла на магазин техники и заездом в гор. управление для завершения дел. Сколько всего можно делать на удаленке — но какие-то процедуры вечно требуют подписи и бумаг. В метро я возвращалась, слушая музыку в новых наушниках. Никаких «потеряшек» так и не слышала. Не случись моего знакомства со всеми, я сейчас бы думала, что это были слуховые галлюцинации… А Карина?

Наталья, Андрей, Тимур, Илья — их мысли слышала. Карину нет. Была ли та девочка с нами, или я слишком безусловно принимаю вымысел за память?

Повернувшись мыслями к ней, опять начала прокручивать всю информацию, что получила за последние дни и раньше. Дворы, Колодцы, трущобы и обочники, Убежища… пространства, Мосты в них. И вопросы. Старые и новые, которые задала себе лишь сейчас:

Я к тете ездила не один год. Почему ни разу до прошлой зимы не открылся вход в Почтовый Двор, если я вся такая особенная и светлая, как думал Виктор?

Карина утверждает, что пространства расслоены по принципу — для хороших, для неблагополучных, для плохих — и в гости друг к другу не ходят. Кто и как это проверял? Ведь я вполне открыла двери и в Убежище, и на Мост, и во Дворы прохожу спокойно.

Может ли карта показывать еще что-то, о чем все и не догадываются? Клады, могилы, жилые квартиры или места событий в прошлом?

Попала ли Карина под медицинское вмешательство тем летом, когда нам кололи сыворотку беспамятства?

Почему все наши родители, даже мама Натальи, которая особенно пеклась о ее здоровье, согласились на это? У всех них были какие-то страхи, истерики или психологические проблемы из-за пропажи Ильи?

Что тогда с ним случилось на самом деле?

Что за история с котом Бусиком?

Пока совсем не потонула в вопросах, решила, едва приеду, записать их в блокнот. И думать над каждым, стараясь понять — где лучше всего искать ответ.

— Виктор…

Музыка звучала в ушах, почти все время проехала с полузакрытыми глазами в полном вагоне, как вдруг, осмотревшись, заметила его темную вихрастую голову. Виктор стоял лицом к окну — не смотря ни на людей, ни на экраны, отвернувшись от всего сразу.

Я поднялась и протиснулась ближе. Тронула за плечо, одновременно скидывая наушники и пряча их в кармашек рюкзака.

— Ты? Привет, Эльса…

Смесь и радости и горечи в тоне.