Ксения Татьмянина – Связующие нити (страница 20)

На следующий день, когда я после мастерской отыскала эту школу, я пыталась сначала найти там самого Виктора, а потом стала упрашивать вахтера, а после — завуча помочь мне найти куклу. Я придумала целую историю, что якобы очень давно девочкой училась здесь, специально куколку на полке оставила, а когда она исчезла, постеснялась спросить у учителей. Вот такая вот глупость, такая вот сентиментальность, но я, уже взрослая тётка, стою тут перед ними, потому что мне взбрело в голову найти давно потерянную игрушку…

Обе женщины мотали головой, и если бы они ещё покрутили у виска пальцем, я бы не удивилась. В конце концов, завуч сказала, что все вещи в их фонде учтены. Что есть специальные каталоги с фотографиями и инвентарными номерами, она даст их мне только на десять минут под присмотр вахтёрши, но она более чем уверенна, что мою куклу в далёкие времена забрал кто‑то из детей, а не школа. Каталоги натурного фонда мне дали, и я действительно не нашла ничего. Всё же, попытка найти потерянное, была. Уйдя оттуда, поняла, что моя совесть всё равно на этом не успокоится. И данное слово будет ещё долго аукаться мне своим невыполненным обещанием.

Ещё через день, когда подготовительная группа ушла — как вылетела из пушки, облегчённо вздыхая об окончании занудного урока, я решила, что в конце учебного года устали мы все. Я стала собираться домой, как вдруг одна из абитуриенток вернулась и спросила:

— Леди Гретт, а у нас когда‑нибудь ещё будут творческие уроки?

— О поступлении нужно думать, — прозвучал мой хмурый ответ, и девушка исчезла.

Закрывая мастерскую, еле скрутила в себе желание пойти отыскать спрятанный портрет Триса и порвать его в клочья. Рисовать я, судя по всему, не буду, на это всё времени не находится, и чтоб меня больше не мучила художественная несостоятельность, нужно совсем распрощаться, даже с намёками. И ещё оттого, что я сегодня испытывала жгучую зависть к Тристану. К его чертам характера, к простому нраву, к его совершенству и человечности в недостатках, к его первозданности, о которой говорила Глена, чтоб ей провалиться! От чего он со мной? Да и не просто общается, или встречается время от времени, а живёт со мной? Терпит меня и днём, и ночью, и дома, и на работе? Неужели я ему не надоела? А леди Гелене? Как я ей не надоела своей пустой болтовней по понедельникам за одиннадцать лет?

Идя, практически на автомате, по городу, я решила больше не страдать, а докопаться до причин своей подавленности и разобраться либо с самими причинами, либо с отношением к ним.

Я не нашла куколку… но я же попыталась! Найти её невозможно, не ходить же по всем адресам выросших за пятнадцать лет учеников того года? Кто бы ещё дал мне эти адреса. Если это для меня непосильная ноша, то стоит ли мне плакать, если сдвинуть вагон без колёс нельзя?

Не вышло из меня художника… но я же попыталась! Нарисовала вот портрет, а больше никаких мыслей в голове. За то из меня вышел мастер, и это тоже не плохо. Каждый делает что‑то своё.

Не вышло из меня первозданной… и пытаться не хочу. Меня в психушку увезут, если я вздумаю по нашим сельхоз полям бегать. А главное — зачем, смысл в чём? Лезть в нашу речку, раздевшись догола? Вода либо холодная, либо цветёт, гадость в ней всякая плавает, тина, мало того неприятно, ещё болячку можно заработать… Это всё сказки, о настоящих и не настоящих, Трис тоже глупостей делать не станет, чтобы к природе на шаг ближе стать.

Работа с уроками надоела… у всех копится усталость, у всех есть спады жизненных сил. Скоро отпуск, отдых, и всё пройдет.

Что ещё? Я захватила памятью последние полгода, даже забегая далеко назад, но ничего ощутимого не нашла. Всё будет в порядке!

Глава 21.Зарина

К середине апреля, когда снега совсем не стало, было много солнца, и народ перешёл на ветровки и тканевые куртки, а обувь стали носить лёгкую, настроение у всех было приподнятое. В агентство все приходили улыбчивые, жизнерадостные, пахнущие с улицы теплом. Было не скучно, даже не смотря на отсутствие посетителей.

Как‑то я подсела к Зарине в кресло и заглянула в её новый журнал "Комнатные растения".:

— Что читаешь?

— Думаю, может, фиалки высадить дома.

— Почему фиалки?

— Не знаю, — та пожала плечом, — просто так.

— Приходи к нам с Трисом в гости, я и Пулю сейчас пойду приглашать, и Вельтона позовём.

Зарина приподняла на меня глаза. Она сидела в самом кресле, а я на подлокотнике, так что мне показалось, будто её голова словно вынырнула из поджатых плеч.

— Тебе нас здесь не хватает что ли?

— Здесь работа.

— Мы всё равно целыми ночами ничего не делаем, хочешь поболтать? — Она прищурилась на мгновение. — Я только за, я с радостью…

А дальше она заговорила о моём университете, о мастерской, о том, как трудно и ответственно, наверное, учить нынешнее молодое поколение. Вернее… через несколько минут я поймала себя на том, что сама об этом говорю, а не она, а Зарина смотрит на меня внимательно и иногда кивает. Словно очнувшись, я вижу, что и сидит она как я сейчас, — сцепив пальцы на одном колене.

— И что ректор?

Я рассказывала ей о том единственном нестандартном уроке, который рискнула провести, да оборвалась на том, как ректор заглянул в класс. Я долго молчала, как в ступоре, а потом сменила положение, — села на сидушку рядом с Зариной:

— Почему фиалки, Зарина?

Она посмотрела на меня более чем удивленно и даже напряглась.

— Да какая разница, может, я совсем ничего заводить не буду, передумаю.

— А какие цветы ты любишь?

— Всякие люблю, а что?

— У тебя сегодня букет из розочек на столе, ты по настроению подбирала?

— Странная ты сегодня, Гретт. Да просто так взяла, что на глаза попалось, люблю, я же в салоне работаю.

Я долго пыталась вспомнить, называла ли я хоть раз здесь кому‑нибудь, кроме Тристана, свои любимые цветы…

— А какие я цветы люблю, угадаешь?

Зарина оглядела меня, подумав, и ответила:

— Синие.

— Да. А точнее?

— Если бы ты стояла у моего прилавка, и я бы видела, как ты смотришь на букеты, я бы тебе сказала, какие именно. Но синие — точно.

— Ты гений, ты знаешь об этом?

Она сделала жест, обозначающий "Ха! А то!", и запрокинула руки за голову, почувствовав себя чуть расслабленней, чем прежде:

— Я чувствую людей, как, и сама не знаю. Потому я и Настройщик… Так ты мне историю недорассказала, что тебе ректор — задал жару?

— Нет, вынес устное предупреждение… Зарина, а любимое блюдо у тебя есть? Любимый фильм? Ты вон сколько всяких журналов читаешь, — и про кулинарию, и про кино, тебе что‑то нравится?

— Ты чего меня пытать вздумала? — она улыбнулась, но улыбка получилась нерадостной, скрыть это не очень‑то удалось. — Мы тут дни рождения не празднуем, так что ты не для корпоративных подарков мои вкусы расследуешь. Зачем тебе?

— Мы столько работаем, а я мало о тебе знаю.

— Тоже мне, горе. Знать обо мне нечего. Не с той ноги встала сегодня?

Я сидела с ней бок о бок, и не торопилась уходить, не смотря на то, что чувствовала неуютность хозяйки. Оказывается, наш Настройщик не только с посетителями так, она всегда так — умеет разговорить хорошо подобранными словами, незаметно копирует жесты или положение, располагает к себе этим на каком‑то подсознании, и даже знает цвет любимых цветов. Уверенна, что и в своём салоне она настоящий профессионал, и никогда не сможет скомпоновать такого букета, который бы не понравился тому, кто его заказал. Зарина подражатель, чтец, ключик к другим. И при том универсальный ключик — меняющий свои бородки под каждый нужный замок.

— А мечта у тебя есть? Цель в жизни? Ты знаешь, чего ты хочешь?

— Нет, отстань.

— А любимое увлечение?

— Тристан! Забери свою жену от меня, она сегодня вредная! — Зарина засмеялась и вскочила с кресла. Журнал свой кинула на стопку других, понюхала розочку в букете и пошла к Пуле.

Трис вопросительно качнул головой в мою сторону, а я махнула рукой "не обращай внимания", и перекинулась к его столу.

— Ты помнишь, какие мои любимые цветы?

В его глазах мелькнул едва ли не испуг, самый настоящий, а правую руку он вскинул к груди, но тут же опустил.

— Не помню.

— Да шучу я, чего ты?

Утром, после того, как все мы разошлись с Вишнёвого переулка, Зарина догнала меня в конце другой улицы:

— Что‑то стало заметно, да?

Я остановилась, как вкопанная. Она всегда, все три с половиной года, как я её знаю, не была грустной. Она была задумчивой, весёлой, дурашливой, серьёзной, но грустной — никогда. И вот сейчас я впервые увидела тоску. Даже не тоску, — несчастье.

— Что у тебя случилось?

Мы стояли друг напротив друга, под тусклым, ещё не погасшим уличным фонарём, и её лицо стало казаться мне таким же — вот — вот отключат свет, и будут глубокие серые сумерки. Зарина развернулась и взяла меня под локоть:

— Пошли. Это у тебя уроки поздние, а мне на работу всегда к семи… у меня беда, Гретт.

— Какая?

— Глупая. Тупая. Не беда, а ничто.