Ксения Татьмянина – Связующие нити (страница 22)

Дина медлила с ответом:

— А что вы можете нарисовать? Мой телефон? Или возможно изобразить его голос?

Если честно, я и сама не знала, что я сейчас буду видеть.

— Рисовать будете вы, своей памятью, а мои руки вас слушаться. Я не знаю, что это будут за иллюстрации. Так вы готовы?

— Готова.

— Сконцентрируйтесь. Закройте глаза, если вам так будет удобнее…

Она закрыла, а я потянулась к пастельным мелкам.

Всё же привыкнуть к этому чувству неуправления своими руками было невозможно. Я и не я одновременно выводили линии и растирали пятна. Я увидела первые очертания голубой комнаты, дивана и журнального столика, на котором стоял телефон. Потом я нарисовала на втором листе саму Дину, которая отражалась с трубкой у уха, взглянувшая на своё отражение в зеркале серванта, она улыбалась и была смущенна. Она выглядела очень женственно в это мгновение, её красила улыбка и внутренняя нежность. Рисунок за рисунком менялись цвета… всё та же пастель, но более тёмная, — то ночной вид из окна, то тёмный коридор. Дальше — уголь. Чёрно — белая ванная комната с маленьким высоко подвешенным зеркалом, чёрно — белая кухня, чёрно — белый зал, спальня, шкаф для одежды, зеркало на внутренней дверце, раздетая Дина в отражении, бурые пятна ожогов — бёдра и живот, искривлённое мукой её лицо, на котором застыло презрение и ненависть, обращённые на себя и на своё уродство… мои руки всё выбрасывали и выбрасывали из альбома листы, и тонкие палочки угля обламывались и крошились от нажатия пальцев, я так хотела остановиться, но не могла. И Дина, уже скрючившись на своём месте и обхватив голову руками, мычала от слёз.

Чёрная, непроницаемая улица, наше Здание, наша лестница, её сумка, открытая полностью, а на дне белая бечёвка, и… наша дверь с полоской света…

Дина глухо застонала, завыла, потом заорала в голос, а у меня потемнело в глазах, и крик её стал в этой темноте меркнуть.

Я долго не могла понять, что я прихожу в себя, а не просыпаюсь после сна. Это было настоящее беспамятство, потому что, когда я вспомнила случившееся, я не могла поверить, что это был не сон, и что это было недавно. Не просто недавно, а минуты две назад. Тристан сидел рядом со мной на диване в большой комнате, Зарина и Пуля успокаивали истерику Дины, Вельтон тоже был рядом с ней с моими рисунками в руках. Дверь каморки на распашку.

— Тебе лучше? — Трис одной рукой поддерживал меня под голову, а в другой руке у него был стакан с водой. — Перестань меня пугать, Гретт, почему нельзя без приключений?

— Всё хорошо.

— Голова кружится?

— Нет, — я села на диване. Мой обморочный сон проходил, и я уже стряхнула с себя ощущение длительного времени. — Ты видел рисунки?

— Нет. Что у вас там произошло?

— У неё срыв или… не знаю. Дина удавиться хотела.

Пуля что‑то шептала девушке, тоже подносила воду, но Дина отворачивалась, долго всхлипывала, а потом начала говорить — торопясь и захлёбываясь в словах:

— Не могла я! Нельзя меня никому видеть… и знакомиться не надо! Это несчастный случай был в детстве… ну, какая же я теперь? Я тогда думала — какая же я дура, куда меня занесло, как я его‑то обманываю и себя обманываю, ведь всегда знала, что крест на мне… я с таким уродством никогда… если только такого же найду, или хуже, чтоб мне не стыдно, не страшно было… а я забылась, я даже не подумала тогда, что он вдруг захочет приехать! А недавно я поняла, что не могу так жить. Всю жизнь без него. Всю жизнь в этой ненависти! Я давно решение приняла, я даже удивлялась, что мне так спокойно стало от радости, что скоро моя мука кончится… я всё приготовила, только я дома не хотела. Я свой лучший костюм одела, накрасилась, новые туфли купила. Я весь дом убрала… а здание это я знала, я недалеко живу, оно же заброшенное, никто не увидит, не появится случайно… я так решила, что мне очень спокойно стало… будто всего лишь мусор вынести нужно. Я почти, а тут вдруг полоска света от двери… и до меня дошло, что табличка, которую я видела внизу, про сожжённый мост, что это то самое. Последний шанс… попытка переступить свой ужас и всё ему рассказать, а не бросать трубку и не менять номер… будь что будет.

Она замолчала, и в агентстве снова наступила тишина. Мёртвая.

Трис поманил Пулю в сторонку, и что‑то ей тихо сказал. Потом подошёл к Дине:

— Дина, теперь вы должны прийти к нам завтра. Давайте, мы вас проводим, вы подышите свежим воздухом, успокоитесь.

— Хорошо.

— Гретт, можно я возьму твою куртку на время?

— Да, конечно.

Он накинул её на Дину, оделся сам, и Пуля тоже. Остались только мы с Вельтоном, но через несколько секунд Трис вернулся, зашёл в каморку и вышел оттуда, роясь в сумке. Достал ключи.

— Вельтон, выброси всё, пожалуйста, на помойку подальше отсюда. Я Пулю попросил остаться с ней до утра, приготовить что‑нибудь вкусное, навести беспорядка побольше… Гретт, я точно могу тебя оставить, ты в порядке?

— Иди, у меня всё нормально.

Трис ушёл, а Вельтон запихал в мусорный мешок вещи Дины.

— У неё сорок шестой размер. Нужно будет купить ей хорошее лёгкое пальтецо.

Глава 23.Взрыв

Воскресным утром мы ехали с Тристаном домой, он в одной рубашке и пиджаке, а я в его ветровке. Было достаточно холодно, и я настояла на том, чтобы поймать машину, а не ждать автобуса или тем более идти пешком. По дороге он рассказал мне, что дома у Дины Пуля сразу же взялась за дело с такой энергией, что могла перебудить всех соседей. Она попросила Дину переодеться в домашнее, а Тристан, когда уходил, выкинул в мусорку и лучшее платье, и новые туфли, потому что не хотел, чтобы девушка хоть как‑то вернулась к мысли о самоубийстве, пока идет поиск. Я согласилась с ним, что это может помочь, и пусть она походит в плохом и старом, а без куртки я перебьюсь денёк. Трис не нашёл другой верхней одежды в шкафу, а Дине ведь в чём‑то завтра нужно прийти. Пуля решила остаться с ней на всё воскресение.

Днём мы поужинали рано, и я сразу легла спать. Мне хотелось отдохнуть, и ни о чём не думать, а проспала я так долго, что Трису пришлось будить меня в начале одиннадцатого уже к приготовленному завтраку и отпаивать кофе. Мы не обсуждали больше посетительницу, старались говорить о других вещах, не зная чего ждать от нынешней ночи. Ведь Пуля должна была писать историю…

Как ни странно, к началу работы не было ни её, ни Дины, а вернувшимся с выходного Зарине и Нилу мы только и смогли сказать — вчера у нас была такая гостья, такая гостья, что всех здесь на уши поставила. Вельтон рассказал про мой обморок, но папку с рисунками показывать не стал. Зарина расстроилась, что пропустила посетителя, стала причитать, что тут и без неё прекрасно справляются, но потом пришла к выводу, что будь здесь она, никаких эксцессов с девушкой бы не произошло. Наша троица в остальном хранила заговорческую тайну, дожидаясь прихода Пули и Дины.

Но они не появились и к часу, и к двум, и к трём. Я нервничала больше всех, особенно за исход дела, и не выдержала, чтобы не попроситься пойти за обедом вместе с Нилом.

— Трис, отпускаешь её со мной? Обещаю, что в двери никакие заходить не будем, и пропадать днями тоже, — Нил засмеялся, а мрачное лицо Тристана не выражало ничего хорошего, но как он мог запретить идти в магазин?

— Идите.

Он составил список, на Пулю мы прикинули обед наугад, и выбрались на улицу. Я вцепилась Нилу в рукав.

— Нил, умоляю, ты должен очень серьёзно отнестись к этому делу!

— А — а-а, может, ты, наконец, объяснишь, что там у вас вчера стряслось, и кто та загадочная дама, что приходила?

— Да, Нил, это совсем девчонка, и такого отчаянья я ещё ни у кого не видела. Она порвала с одним молодым человеком, только потому, что считает себя некрасивой. У неё ожоги на теле, она не сближается ни с кем, она готова была умереть! Нил, ты понимаешь, что если тот парень увидит в деле всё… прежде чем ты отдашь ему папку с историей и картинками, такие слова бы сказать… нужные!

— Какие?

— Если бы я знала! Но я прошу тебя подумать.

— Боишься, что провалю задание?

— Ты найдёшь дверь, я уверенна, но в этом деле нельзя всего лишь дать ознакомиться с делом, а потом спросить: вы согласны? Если бы этих иллюстраций не было, то она бы сама рассказала, а так выйдет, что он может испугаться.

— А что я‑то сделать могу? Если он испугается, значит испугается и тогда, когда она скажет… а по мне, так девчонка твоя дура.

— Пообещай мне, что прежде поговоришь?

— И на два дня из‑за этого исчезну?

— Боже мой, надеюсь, что нет! Мне так хочется пойти с тобой, так хочется посмотреть на него и сказать нечто важное… о настоящем чувстве, о настоящей красоте.

— Эта чухня никому не нужна.

— Нил!

— Правда. Если люди знают, что это такое, им ничего объяснять не нужно, а если нет, то никакие слова со стороны не помогут. Зря только воздух сотрясать. Вельтон потому дело не показывает, — так страшно, да?

— Это не страшно, это больно.

— Хорошо, обещаю тебе особый подход. Всё равно итог не зависит ни от тебя, ни от меня, ни от кого в агентстве. Сколько ей лет?

— Двадцать, или около того.

— А ему?

— Не знаю.

— Он кто вообще, как они познакомились?

— Не знаю я кто он, они и не знакомы вовсе, по — настоящему.

Нил вздохнул:

— И как тогда можно работать? А в чём суть?

— Прочитаешь. Пуля её приведёт, и будет готова вся история.