Ксения Татьмянина – Не ходи в страну воспоминаний (страница 33)

Засмотревшись на оруженосца, он едва не наступил на росток. Прямо перед ним лежал разбитый глиняный горшок с просыпавшейся землей, и небольшое растение оголило бледные паутинчатые корешки.

— О, так мы уже на месте!

— Мы шли сюда?

— К нему, — она присела на корточки, — правда, здорово?

Он присел тоже. Тени легли сбоку. Георг не понимал, что же здесь хорошего:

— Надо новый горшок.

— Нового нет. Ты же видишь, здесь ничего нет.

— Тогда этот склеим.

— Чем?

— Ну, перевяжем…

— Даже если ты сделаешь это, цветок в пустыне погибнет без воды.

Мальчишка схмурился:

— Ты говоришь не просто так, да? Это не цветок? Это что-то значит для меня?

— Да, не просто так, нет, это цветок, да, это что-то значит.

— И что?

Оливия заправила непослушные волосы за уши, тронула пальчиком один из лепестков и ответила:

— Побудь с ним немного, посмотри. Понаблюдай, постарайся его понять… можешь даже поговорить с ним, если хочешь.

— Я, что, один?

— На пять минут…

Куда она внезапно исчезла, он даже не успел заметить. Никогда ему не привыкнуть к неожиданностям, и никогда не привыкнуть к задачам. Вот и еще одна… в прошлый раз он разговаривал с сердцем, а в этот раз должен поговорить с цветком. Вряд ли он ответит, а что можно увидеть и что можно понять, если просто смотреть?

— Как жизнь? — вяло спросил он. В пустыне шуршал только ветер, никаких других звуков не было. — Да, у тебя не очень.

Зеленые лепестки начинали с краешков желтеть. Раньше, как он заметил, оно росло прямо, а с тех пор, как горшок разбился, стеблю пришлось изогнуться и вновь расти вверх на тех крохах почвы, которая еще давала ему питание.

— Ты стойкий…

Дотронувшись до верхних корешков, отметил, что они высохли. Да и сама земля уже была высушена, - катышки легко рассыпались на крошки.

— И ты вянешь…

Георгу неприятно было подумать, что растение умирает, неприятно сразу по нескольким причинам. Во-первых, потому, что нечестно намекать ему на такое перед самой операцией, а во-вторых, у него сложилось ощущение, что смерть прямо рядом с ним, только на этот раз не его очередь. И прежде никогда Георгу не казалось, что растения… ну, рубят, например, деревья, косят траву, дергают сорняки, - никто же не считает лесорубов или огородников убийцами. Растения вроде как не живые, не понимают. Когда режут свинью или рубят курице голову, вот это смерть. Мясник тоже не убийца, но все равно понятно, что была птица живой, а потом нет.

А тут мальчишка почувствовал, что растение живет. Будет жить еще несколько дней, или несколько часов, а потом перестанет. И что? Вывода из этого Георг не делал никакого. Будто он не знал, что все смертны.

— Я тебе ничем помочь не могу. Не могу даже с собой взять и пересадить в новый горшок. Извини.

Посидев рядом с ним, внимательно осмотрев с каждой стороны, он пришел только к одной мысли, - он не знал, что ему нужно было открыть для себя.

— Он тебе понравился?

— Обычный, — Георг еще прежде ее фразы, увидел, как с краешка выросла вторая длинная тень. — А что?

— Ты должен научиться у него его счастью, малыш. Счастью бытия.

— Я не понимаю, — он поднял голову.

—Ты должен научиться у него счастью жить ради жизни, жить, даже если это никому не надо. Что бы с тобой ни было, как бы ты ни был разбит, ты можешь найти радость просто в жизни.

— Даже в этой пустыне?!

— Георг, может быть, ты еще ни разу глубоко не задумывался о смысле жизни, но поверь мне на слово, или запомни без понимания, - иногда можно жить ни для чего.

Взгляд воина был сосредоточен, но девушка видела, что пока он этого не постиг. А идти и воевать без этого чувства, трудно. Очень трудно. Думать о том, что будет дальше, вообще невыносимо. Георг ведь предполагал, что предстоящая битва с драконом, - это самое страшное, что может случиться, что это последнее. А для Оливии ее собственный страшный день предательства был близок и ужасающ. Она привязалась к мальчишке, она полюбила его как сына или как братика, она на каждом этапе в мире сов, боялась за него.

— Георг, пойми! Ты же понял про осаду крепости, - это почти что так же, только сильнее. Глубже всего.

— Я стараюсь… но как можно жить ни для чего? Это как?

— Когда у тебя нет никого рядом, когда ты одинок, когда нет в жизни целей, когда ты ничего не добился и не добьешься, когда ты понимаешь, что ты никто для всех, и ничего нет впереди. А в прошлом нечего вспомнить… — Даже если ты окажешься один, как этот цветок в пустыне, ты все равно сможешь быть счастливым, если только поймешь…

— Я не хочу. Если я когда-нибудь, окажусь, как он, то я лучше умру… как это, без никого? Как это, никто?

— А вот так!

— Нет. В жизни должен быть смысл. И должен быть кто-то.

— Ладно, малыш. Как скажешь.

— Тогда пойдем отсюда.

— Пойдем. Но это на сегодня не все.

Они вернулись к брошенному одеялу, мальчишку снова укутала темнота, и темнота же его встретила. В палате Оливия мысленно попросила его вытянуть руки, а когда он выполнил просьбу, вложила в его ладони шпагу.

— Она твоя.

— Но это же твое оружие!

— Я оруженосец, у меня никогда нет, и не было своего оружия. Просто не приходило время вручить тебе этот клинок. А теперь пора, - завтра бой. Тебе не страшно?

— Немножко.

Утром он проснулся с рассветом. Мама уже была здесь.

Шпаги рядом не оказалось, она испарилась, словно вся приснившаяся пустыня, но Георгу казалась, что он все еще чувствует тяжесть рукояти в ладони. Она с ним. Он вооружен.

От снотворного он отказался, - накрытый простыней, поехал на каталке, глядя на потолочные длинные лампы. Все. Назад дороги нет. Сердце все же взволнованно билось, - от яркого света в операционной, от белых халатов, оттого, что ему, совсем голому пришлось ложиться на холодное. Незащищенность проколола его всего, с головы до пяток.

Но он справился с собой. Он вообразил, что это не железный стол под лопатками, - его кожу холодят надетые доспехи. Его начали снаряжать для битвы. А когда приступили к привязыванию рук, и снова возникло липкое чувство жертвы на алтаре, он представил, что это затягивают ремешки его куртки. Его готовят к бою, а не к резне. Сейчас его отправят туда… сейчас… уже колют шприцем в вену… уже…

…уже солнце зашло над лугом, и сумерки позднего вечера освещал большой остророгий месяц. Раскидистое дерево чуть в стороне от рощицы, шелестело листвой, и ветки держали, как в колыбели, домик. Звезд было рассыпано так много, словно это была толпа, зрители, собравшиеся на высоких трибунах посмотреть на битву внизу. Георг шевельнулся, - его доспехи звякнули друг о друга. Поднял руку, - шпага обнажена и сверкает длинным кликом. В левой руке оказался щит.

Но противника не было.

Он прошагал сквозь траву несколько метров, дерево стало ближе, но вокруг по-прежнему царила тишина. Тишина, полная стрекота сверчков, легкого птичьего свиста, шуршания лесной полосы, - живая тишина, а не мертвая, как в асфальтовой пустыне. Георг оглядывался, держась наготове, пока не заметил, как из-за ствола вышел человек. Он увидел тонкий абрис другого воина, а когда тот миновал тень и вышел на свет месяца, с удивлением понял, что это мальчик. Такой же, как он, - невысокий и щуплый. Сойдясь поближе, разглядел и его черты, - неестественно бледный, с прищуренными глазами и маленьким сжатым ртом. И он, и Георг были без шлемов. Тонкая шея противника беззащитно торчала из воротника, и руки казались слишком безвольными, он не держал свое оружие, а словно волочил его. Георг даже разочаровался. В школе ему приходилось порой драться, и не с такими хлюпиками. Безусловно, это тот самый дракон, его мучитель, но, видимо, воины должны быть равны, иначе поединок будет нечестным.

Мальчишка неожиданно хриплым голосом произнес:

— А с чего ты взял, что наши силы равны? И что это будет честный бой?

— Защищайся!

— Я? Ты что, хочешь меня убить?

— Да, уничтожить! — он кинулся вперед, замахнувшись клинком…

Георг не умел драться на шпагах. Он никогда не держал в руках никакого оружия, кроме рогатки, но это был уже его мир. И в этом мире у него были и сила, и умение, и ловкость была, не было только жалости. Он понимал, что если проткнет мальчишку, - он убьет не человека, а болезнь. Он освободит свое сердце от недуга и самого себя тоже. Но противник оказался ловок.

Воин защищался, нападал сам, Георг едва успевал закрываться. Трава вокруг смялась, оба падали и вскакивали, оба топтали ее, не глядя. Все больше и больше хриплое дыхание мальчишки напоминало рык, да и сам Георг уже выбивался из сил. Но он отбивал оружие, колол, пытаясь попасть в щель между доспехами или в шею… он разжигал в себе ненависть, чтобы ярость придавала ему напора для решающего удара. Клинки ударялись друг о друга с красивым звоном.