Ксения Татьмянина – Мотылек и Ветер (страница 5)

— Кто не хочет, не заставляю. Все, о чем прошу, на добровольных началах — опросите, кого можете. Осмотрите жилье пропавших. Попытайтесь увидеть что-то, что может заметить только ваш взгляд. Кто еще не в курсе о сбоях, предупредите. Привлекайте себе помощников. Все, что найдете, и все, что захотите передать лично, пересылайте Ирис. Она с этого дня моя правая рука, считайте — наместница. Я не всегда буду на связи. Вопросы?

— А че она? — Катарина недовольно поджала губы. — Почему Ирис главная?

— Она не главная. И я не главный. Решаем одну проблему на всех, просто я выбрал себе помощницу. На связи быть постоянно не могу, есть и другие дела.

— Ну, все понятно…

— Если это понятно, есть еще вопросы?

Вопросов не было.

Раздали ключи. Август и Роберт ушли первыми. Староста подошел ко мне и попросил прийти на отдельную беседу завтра утром. Я кивнула, оделась и поторопилась на выход. Успела пройти двор, завернуть за дом и выйти на прямую к остановке, как окликнула Катарина. Девушка догнала, грубо хлопнула по плечу и спросила с издевкой:

— Ты когда ему дать-то успела, а? Тихоня наша, вечная невеста…

— О чем ты?

— За какие еще заслуги могло так подфартить? Или не дала, а отс…

Я закрыла себе уши ладонями. Зачем существуют такие люди как она и подобная речевая грязь? Почему нельзя по щелчку пальца исчезнуть с этого места и оказаться в одиночестве? Не хотела ни сальности, ни пошлости, ни тем более обвинений в этом.

— Не закрывайся, Конфетка. — Девушка нагло вцепилась в мои запястья. — Или теперь тебя Шалавой называть? Мнимый женишок давно ветвистые рога носит?

— Язык прикуси, помойка.

Я не видела, с какой стороны он появился, но Юрген не только приказным тоном осадил Катарину, но и отдернул ее за воротник куцей курточки.

— Не встревай в разговор, — ничуть не растерялась та, — и руки не распускай, урод. А я, Шалава, про тебя и Его всем расскажу. Чтобы и его жена узнала, и твой Прынц ненаглядный… только нет его у тебя, как мне кажется. Лгунья…

— Я ее парень, дура. Глаза разуй. Посмеешь слухи про Ирис распускать, я тебя сам на чистую воду выведу. Про «Красный лак» расскажу, про год в «Пилигриме», хочешь?

— Вот же урод!

Катарина аж взвизгнула, но отступила, оглядывая нас с ног до головы, а потом сделала еще несколько шагов спиной вперед. Но не ушла совсем. Достала испаритель, щелкнула кнопкой и затянулась. Внезапно в этом ее движение скользнула беззащитность и обида.

— Пошли.

Юрген приобнял меня за плечо и мы оба двинулись в сторону остановки. Не могла я давать отпор таким хабалкам, всегда терялась, когда начинали хамить или напирали. Побег — лучшее средство. Сейчас мне помог Юрген, но легче не стало.

Зачем? Чего он ждет, — благодарности? Нужно пошутить, или улыбнуться ему и сказать что-то неважное… Отчего-то взять и начать лгать и притворяться при нем, не смогла. В последний час фальшь отказывалась мне служить. Даже сила воли, которая мне была нужна совсем недавно — встать и подойти к центру комнаты, ближе к людям, не сработала, как не пришла в голову ни одна удачная фраза, чтобы отшить Катарину. Душевные силы иссякли, слабости взяли вверх и лица не удержала тоже. Почему сегодня? Сейчас? Юрген виноват?

Мне захотелось поскорее избавиться от его присутствия. Рвануть бегом в свое маленькое убежище — в вагон и спрятаться среди незнакомцев. Но плеча не отпускал, жал некрепко. К счастью, молчал. Спросил только на самой остановке:

— Тебе какой?

— Любой.

И мы зашли вдвоем в первый же подошедший монорельс, чтобы Катарина окончательно во всем убедилась. Мы — вместе. Юрген проехал остановку и вышел, не попрощавшись и ничего больше не сказав. И я не поблагодарила.

Старик

У меня друзей не было. В пограничники попала на самой нижней пленке служебного возраста — в пятнадцать, младше не бывает. Из сверстников был один только мальчик, определенный в другой район, но с ним не сдружились. У него была кампания приятелей из одноклассников, дворовые, а я сбоку припеку, даром что тоже пограничница. Ну и что? А со старшими только одно общение — наставничество да советы.

Со школы тоже нескладно вышло. С начальных классов оказалась в списке тех детей, над которыми смеялись. Из-за мамы. Обзывали ее старухой, меня последышем. А из-за дедушки, когда постарше стала, и из-за подростковой худобы, — старческим костылем. В училище девочки были другими, интересы разными, и там не получилось найти подругу.

Нет друзей, и нет. Мало волновало раньше, а теперь и подавно без разницы.

Когда толкнулся импульс, и я потянулась к блокноту, вспыхнула мысль: «только бы не сбой». И побежала ко входу…

Ближайший — это внутри квартала, во дворе, на первом этаже жилого дома старая парикмахерская. Помещение однушки, переделанное в салон на два кресла, — но прогоревшее и так никому больше не сданное. Объявление «аренда» выцвело за три года. Дернула на себя пластиковую ручку двери, шагнула за порог…

Дома пожилых всегда узнавались с первого взгляда — по вещам. Они тоже старые, — чиненые, латаные, ненужные, но не выброшенные, и каждый на своем привычном месте. Новизна и перемены оставили этих людей давно, и уступили место ностальгии и постоянству. Они держали стариков на земле, их дом становился их миром, где все не меняется с бешеной скоростью, как у прочих снаружи, и где каждый предмет наполнен своей историей.

Вот почему в прихожей стоял стул у которого одна ножка была уродливо соединена в разломе здоровой железкой и болтами не по размеру. Новый купить не проще? И эстетичней, и эргономичнее, удобнее, свежее. А старый выбросить. Но нет, — это значит, что и часть самого старика будет снесена на помойку. Осколок его мира, в котором он жил когда-то, и которого уже не вернуть. Осколок его воспоминаний, которые накопила вещь за годы — как он стоял в кабинете, как скрипел от веса, сколько на спинке висело вещей в разные сезоны, как на него забирался сын, и как с него упал в три годика… жизнь не выкидывают. Историю не меняют на бездушный кусок пластика из мебельного, будь он трижды лучше этой колченогой деревяшки с железной нашлепкой.

— Это не он.

Я сказала тихо и уверенно. Старик услышал. Его с порога было видно в дверном проеме кухни — сидел на табуретке, сгорбившись, уронив письмо с казенным конвертом на пол и давился слезами.

У меня сжалось сердце. Беспомощные слезы, пусть и престарелого, но мужчины, я всегда тяжело воспринимала. К счастью, я здесь для того, чтобы удержать его от последней мысли и уверенности, что сын его предал.

— Это не Влад, это его молодая невеста постаралась, у нее дядя в чиновниках от медицины, он помог. А ваш сын ничего не знал.

Я прошла на кухню, открыла шкафчик над холодильником, достала рюмку, аптечку, накапала лекарства на донышко и добавила воды на глоток. Поднесла деду.

Хороший он был. Добрый. Все морщины в его лице сложились так, что говорили об этом — улыбчивый, веселый. По возрасту под восемьдесят, маленький, сухой и загорелый — много времени проводил на воздухе летом, так что до октября загар еще сохранился. Все руки в «гречке», а щеки в родимых пятнышках. Волосы темно-седые, венчиком, усы, как у моржа, и глаза, как у мыши — черные, блестящие, маленькие.

— Выпейте, Владислав.

Он бы умер. Я это знала, как знала здесь и сейчас все остальное. Поверил бы, не выдержал этого, и упал на пол кухни, не в силах ни дотянуться до таблеток, ни до анимофона, чтобы скорую вызвать. И сын его, что уже в пути, не успел бы.

Влад младший давно жил отдельно. Работал то вахтой в северных регионах, то в Сольцбурге на заводе — проектировщиком. Недавно отметил юбилей, пятьдесят лет. Был раз женат, дочь родил, все нажитое оставил им при разводе, и новой семьи долго не создавал. Ушел жить на съем, наслаждался холостым статусом, отца регулярно навещал и денег подкидывал. Звонил, если уезжал. А два года назад зацепила его молодая и оборотистая женщина, которой очень хотелось и замуж, и детей, и свое жилье. Копить долго и трудно, а вот освободить родовое гнездышко любовника в центре, в две комнаты и всей инфраструктурой рядом, — план попроще. Признать деда недееспособным, найти психическое заболевание, отправить на принудительное в спец. пансионат. И письмо с уведомлением пришло по адресу прописки.

Я повторила шепотом:

— Это не он… Подождите немного, досчитайте до пяти. Давайте, вместе… Раз, два…

— Три… — с глубоким вдохом выговорил тот, и больше не плакал. — Четыре…

Ключ в замок, поворот, — слышно в тишине квартиры отчетливо. И ворвалось сразу много всего — топот, бас, даже ярость вибрировала в воздухе:

— Отец! Принимай блудного сына! Ушел я от гадюки этой… как не задушил, не знаю! Шелковая да сахарная последнюю неделю ходила, намеки мне вкручивала, мечты радужные, вот жешь!.. чего это?

Влад младший на отца походил лицом, а фигурой вырос крупнее. Походный рюкзак с вещами, набитый до отказа и тяжелый, одной рукой за лямку держал, словно невесомый. Плюхнул его в коридоре, потянул носом, учуяв резкий запах сердечного.

— Не дури, отец! — Влетел в кухню, присмотрелся, облегченно вздохнул. — Опротестуем! Я ее, и родню ее по судам затаскаю!

Подняв письмо с пола, смял и выкинул.

— Так приедут же… сегодня.

Старик опять пустил слезу. Опять беспомощную, но счастливую. Заморгал часто.