Ксения Татьмянина – Мотылек и Ветер (страница 42)

Старосты были правы — не принято у пограничников делиться историями. Вбивалось в подкорку — это не корректно, не вежливо. Не по «кодексу», этикету, праву тех людей на грани на приватность. Мы оба застопорились на этом, потому что я хотела рассказать о сестре, а Юрген — о своем. Но мы ведь и так в стольком открылись, мы не чужие!

— Я женщину поцеловал. По-настоящему, в губы, даже с искренним желанием это сделать.

— Ого. А кто она?

Ни капли ревности, ни единой тени не промелькнуло на сердце от таких слов. Любопытно — да! Винить его в поступке — и не подумаю, ведь сама все прекрасно знаю о нашей службе, и если так было нужно, то так было нужно именно в тот момент. От чего на грани мог уберечь поцелуй?

— Да ты прям даже не сердишься, — голос выдал легкое удивление и выдох, — зря дергался.

— Зря. Что за женщина?

Мы свернули на боковую тропинку парка, чтобы точно знать — рядом случайных попутчиков не окажется. И он рассказал.

Два года назад у Вивьен Моль умерла мама. Мама, которая всю свою жизнь держала дочь при себе, задавливая на корню все желания и попытки жить отдельной, своей жизнью. Только рядом, только вдвоем, все случайные и не случайные знакомства пресекались едва ли не с первого дня — у дочери не должно было быть, ни подруг, ни мужчины, — самый близкий человек один — мама. Даже работу она подстроила так, чтобы Вивьен находилась дома, и шила-кроила в соседней комнате. За сорок лет эта несчастная вырастила огромный букет комплексов, неврозов и неуверенности в себе.

И вот вдруг два года назад ее матери не стало. К свободе и ответственности не готова, страхов много. Решимости хватило на одно — обратиться к психологу, и встать на путь исправления жизни, покореженной такой лютой опекой. Прогресс случился. Вивьен начала делать шаги к общению, завела знакомых, стала выбираться на активный отдых, и прочее. Дошло до знакомства с мужчинами, не в реальности, а в сети — по переписке.

— Я через порог шагнул, и вышел снова на улице. Знаешь кафе «Мельница», недалеко от кинотеатра?

— Конечно. Там два хода рядом.

— Я несколько секунд стоял тупо на тротуаре, погружаясь в ее жизнь, и не понимая — а где же сам человек? А потом увидел — в арке дома, со стороны двора из-за стены краешек рукава выглядывает. Вивьен пряталась там, как в убежище, и не могла заставить себя дойти до кафе. У нее назначена встреча с мужчиной, уговорившим ее на реальное знакомство. Он ей нравился, и внешне по фото, и по общению в письмах. Только ужас женщины был в одном «но».

Я догадывалась, в чем именно. Неопытность в зрелые годы, — признаваться стыдно. Старая дева с комплексом может спугнуть любого храбреца.

— Там такая куча мыслей, куча страхов и рой материнских высказываний о ее некрасивости, полноте, глупости… ну, всего, что убивало женскую самооценку. Вообще самооценку. Эта Вивьен была на грани — поддаться ужасу, снова поверить покойной матери, уйти и забить навсегда на личную жизнь, и думать забыть — насовсем. Или поверить в себя и какая есть, такая есть, пойти и реально заговорить с тем мужчиной.

Юрген сочувственно вздохнул и коротко посмотрел на меня — понимаю ли причины?

— Я зашел в арку, во двор. Посмотрел на нее и увидел, что ее трясет натурально, как зайца, мелкой дрожью. Не толстая, не уродина, вполне себе милая женщина, хоть и за сорок — не тетка, даже что-то детское в лице оставалось, нежное. И тут я понимаю, что слов нет. Не приходит в сознание ничего, что я должен был бы сказать, ни одного слога, ни звука. Мало того — ей жутко стыдно, что кто-то вдруг застал ее в момент трусости и так вот все неловко.

У меня в душе одновременно сошлись сочувствие и радость за Вивьен. Перекликнулось с тем, как мне совсем недавно остро захотелось счастья для всех женщин, и вот — воплощение этого чуда. Ноябрьский холод, она наверняка ледяная от страха, комплекс «нецелованной», а тут вдруг парень — молодой, высокий, с карими красивыми глазами… Мне ли не знать, каково почувствовать аномально горячие губы Юргена!

— Я ее и поцеловал. Доказать обратное, снять это гадкое клеймо. — Он хмыкнул, и все-таки легкое смущение в голосе я заметила: — Можешь меня убить за откровенность, Ирис, но я должен признаться — мне понравилось. Я словно человека от смерти спас.

Я тоже хмыкнула, остановила его посреди длинной тропинки и прижалась, запустив руки под рюкзак, обняв ладонями под лопатки.

— Поцелуй жизни.

— Не ревнуешь?

— Нет. Немного завидую. Исправишь?

Вкус у губ оказался сладким и кофейным. Может, крошка в уголке осталась от булочек, — в полумраке не видно.

Люблю его. За все на свете. Сколько буду жить, столько и буду его узнавать, а люблю уже сейчас. Ненормальная я какая-то, если именно эта история о посторонней женщине вдруг подтолкнула к этому пониманию.

Постояли, в тишине и полутьме парка, выдыхая парок и отдавая тепло холодеющей погоде. Юрген еще крепче меня обнял, согревая. Шепнул на ухо:

— Люблю тебя Ирис. Больше жизни тебя люблю.

А я смолчала. Себе призналась в чувствах к нему, а его лишь взаимно обняла покрепче.

О сестре рассказала на обратном пути до остановки. Потом на монорельсе поехали домой, и я все думала о том, — как же это хорошо, когда «домой вместе». Вспоминала свою комнату в общежитии, желание стиснуть себя стенами как можно плотнее. Сейчас бы зашла и не могла поверить, что бежала, как в убежище, в «коробку от обуви». Даже проверять не нужно — я помню тесноту и могу представить.

А у Юргена — кресло уже два дня как не возвращалось в кухонный угол, а часть компьютерного стола осталась на месте только из-за удобства складывать на него посуду и продукты во время готовки. Не давило пространство ни в отсутствии Юргена, ни в его присутствии, никак. И ванна — ванна, а не спасительный бункер.

— По пути в магазин нужно?

— Хлеба. И сливок.

— И сыра в запас. Ты завтра как, есть планы?

— Никаких.

— А я только на собрание вечером съезжу к южному и листы заодно сдам. А так считай, весь день наш. Как хочешь его провести?

— Давай утром решим. Выспимся без будильника, и посмотрим по настроению.

— Давай.

Еще пять остановок. Мы заняли в вагоне самые первые два сиденья, — все попутчики позади, вне поля зрения, а впереди только водитель, и то за перегородкой своей кабины. Можно смотреть в окно и представлять, что везут только нас двоих. И опять же — отворачиваться от людей нарочно, утыкаясь в стекло лицом на задней площадке, уже не тянуло. Уединения на двоих в людном вагоне хотелось из-за чувств и мыслей, а не от неприязни к миру. Сольцбург проплывал мимо — большой и полный. И отчетливо проступало ощущение — мира снаружи и мира внутри. И грань, почти стертая, когда кажется, что в сердце также глубоко, как глубока высота неба, и ты немного сливаешься с ним.

«А если б тогда все пошло не так…» — в памяти отразилась строчка загадочной поэтессы. И в этот раз она прозвучала не с сожалением и тоской о случившемся, а наоборот. А испугом — не произойди чего-то в прошлом, и не было бы настоящего…

— Юрка?

— А?

— Можно, я тебя подстригу? Не коротко, я общую длину оставлю, только чуть пряди подкорректирую.

Он шевельнул плечом, на которое я навалилась, разомлев от поездки в тепле и накопив усталости.

— Можно, конечно. Если не на лысо, то хоть как стриги.

— Ты не частый гость в парикмахерской?

— Нет, мне все равно. Только когда совсем зарастаю, как леший, что в глаза лезет и неудобно, захожу по случаю в любую.

— Комплименты от мастеров слышал?

— В каком смысле?

— У тебя самые идеальные волосы. Не знал?

— Нет. — Юрген весело хмыкнул. — Но тебе поверю.

Дома мы лишь поужинали бутербродами, кофе со сливками, и ни на что сил не осталось. Мне хотелось воспользоваться разрешением, усадить Юргена на стул и достать из коробки ножницы, но лучше — в другой день.

Откровений было много, эмоций много. И вернулись поздно, что хотелось после еды одного — в душ и в постель. Спать. Так и заснула быстро, день пролетел в памяти всполохами признаний и мыслей, и осел тихим счастьем в сердце.

Маленькие секреты

Издалека девочка и собака показались знакомыми. Подойдя ближе к подъезду, поняла, что это дочь Августа и спасенная с частного двора Динь-Динь. Девочка играла с собакой, кидая ей маленькую палку в глубь двора, на газон и дразнила ее, когда та возвращала апорт.

— Ника, здравствуй!

Неужели Август вернулся? Ника меня заметила и сразу узнала:

— Ирис!

Динь-Динь помчалась ко мне, и я слегка испугалась, — набросится, как при первой встрече. Но она дружелюбно виляла хвостом, скалила пасть и крутилась у ног. По окрасу и признаешь — оправилась, откормилась, на шее и следов от ошейника не осталось. Не смог ее наследник в приют сдать, себе оставил.

— Привет. Какими судьбами здесь?

— Мама у Пауля дела обсуждает, а я пока на свежем воздухе. Не хочу за чаем скучать. Я же тебе так и не сказала спасибо за спасение!

Пока я соображала, что Пауль — это как раз наш восточный староста, Ника порывисто обняла меня, попытавшись на полном серьезе приподнять с места.

— Ай, не глупи! Не за что, главное, что все хорошо теперь. Я тоже с самой больницы и не выясняла — как ты себя чувствуешь и как быстро поправляешься?

— Фу на все, прошло, как страшный сон. Ты сдаваться?

— Да.

— Побудь со мной пока. Дед все равно занят, а его жена отправит сидеть на кухню.