Ксения Татьмянина – Мотылек и Ветер (страница 25)

Мужчина резко и быстро шагнул ближе. Всмотрелся, приблизив лицо настолько, что я невольно сделала полшага назад. Страха, что он нападет, сомнет, ударит, воздействует грубой силой — не было. Не животная угроза, а неприятное прощупывание — пальцами в сердце. У Августа во взгляде было похожее. В голову приходило сравнение с двумя врачами, которые обследуют тебя — болезненно, без стеснения, профессионально и равнодушно, прощупывают душу рентгеном, как пальпируют живот. Только Август — аккуратнее и мягче, а этот — по-хамски.

— На границе была… как я сразу не увидел! — Считал он. — Устояла после отката, удержалась от смерти. Тяжело далось?

— Помогли.

— Конечно помогли.

— Да.

— Подумай о них. Представь их. Где они?

Его слова, вкрадчивые, странные, — которые на первый взгляд казались бессмысленными — мало ли где они… почему-то запали в голову, как ключ в замочную скважину, и механизм замка щелкнул. В солнечном сплетении возникла невесомость, холодок, и три отдельных «звездочки», теплых огонька. Возникли одновременно внутри и снаружи, я не могла разделить «в себе» и «вне себя». Самым ярким, самым горячим и близким — был Юрген. От него тянулся целый пучок связующих нитей. Живых, крепких, полных энергии. Вторым «огоньком» — Катарина, — дальше, слабее, но ниточки все равно не иллюзорные, а настоящие. И третьим, что поразительно, — Герман. Самый дальний, с одной стрункой, но есть.

Юль Вереск и без моих ответов все понял. Улыбнулся, беззвучно произнес «молодец» и более громко:

— Якоря. Ты нужна, и тебе нужны!

— Идемте со мной.

— Рано. Октябрь, ноябрь… рано еще.

Разволновавшись от всего — что услышала, что почувствовала, что не смогла понять, я заторопилась и выпалила:

— Так куда пропадают люди, Юль? Откуда сбои, вызовы-пустышки? Почему мой сосед забыл Гулю, как будто ее и не было? Все, что происходит — опасно для пограничников? Опасно для всех одиночек?

Тот замотал головой и на его лоб упали две сальные прядки. Я невольно поморщилась и готова была сказать ему «помойте голову», даже понимая всю глупость фразы и ее неуместность. Юль стал качать указательным пальцем в мою сторону, как будто давал урок или журил за ошибку:

— Никуда они не исчезли, глупая. Я же тебе уже говорил об этом. И сбоев никаких нет, и сосед, и Гуля, кто бы они ни были — просто не знают друг друга. Ничего не опасно, наоборот, все хорошо и будет еще лучше. Я так и говорю, а ты не слышишь — у меня все получилось! Увидишь Августа, и ему скажи — все получилось!

— Как пройти через границу? Я сделала это, только не помню. Почему я попадаю сюда? Как я могу снова вас найти, если мне будет нужно? Дайте хоть один внятный ответ, который я смогу понять, а не эти зашифрованные объяснения!

— Докажи, что можешь!

— Вы опять?

— Докажи, что можешь отсюда выйти в настоящем Сольцбурга. Ну? Ведь ты не случайная Ирис Шелест, ты время, которое только-только столкнулось с судьбой.

— Юль, пожалуйста, яснее!

— Ты слушаешь, но не слышишь! — Разозлился тот. — Ты еще слишком мало пробовала. Уходи. Сосредоточься у двери и сделай попытку выйти там, где ты хочешь и тогда, когда ты хочешь. Уходи. А как насмотришься, как наешься, как станешь понимать больше, чем сейчас, так и возвращайся. Вместе пойдем к источнику! Вместе, всех заберем! И поторопись, а то кораблик причаливает. Иди, Шелест, иди…

— Почему вы зовете меня по фамилии?..

— Вон!

Юль Рявкнул так грозно и громко, что я кинулась к проему — обратно в комнату с витражом, а уже из нее к двери. Едва удержала в руках свою драгоценную ношу, — коробку. А как выйти? Взять, открыть, и шагнуть в поток или неизвестность? В голове каша, сердце скачет, одна только мысль бьется — я ношу фамилию Юргена! Шелест, Шелест, Шелест… ласкает слух, звучит так, что обмирает все внутри от предчувствия хорошего и светлого. Как будто еще чуть-чуть и к душе прикоснется сама судьба. Счастливая, взаимная и истинная.

— Галерея у детского театра… галерея у детского театра.

Закрыв глаза, сосредоточилась и попыталась ощутить себя в этой точке. Так получалось представить, когда нужно было быстро определить свое место в городе и зацепить памятью ближайший ход на карте. В каком часу я приехала в общежитие? Сколько времени успело пройти здесь? Какие сумерки на улице? Сколько людей может быть рядом? Чем пахнет воздух снаружи? Силой воли отодвинула все волнующее, вообразила себя уже там, на месте, с холодом, запахами, звуками и земле под ногами. И…

Вышла из двери закрытой на бесконечный ремонт пристройки. Маленькая зала с витринными окнами, — здесь когда-то давно выставлялись бесплатно художники города. А потом все, закрыли, денег бюджетных нет, двух человек-смотрителей сократили с должности.

Я едва шагнула со ступеней, едва обрадовалась, что у меня все получилось, как сильный и резкий импульс толкнул в живот. Вызов! Назад! К человеку!

Городская Фея

Я стояла посреди детской, прижимая одной рукой коробку к боку, а другой удерживая округлившуюся от маленького чайника сумку. Стояла и смотрела на мальчика, который полусидел на кровати и во все глаза смотрел на меня, забыв даже о том, что секунду назад плакал. Под носом мокро, все щеки красные и в дорожках слез, ресницы склеились от влаги. Всхлипывал, нервно дрогнул плечиками — но не испугался. Не захныкал сильнее, не закричал, а, наоборот — весь затих и задышал ровнее.

В те несколько секунд погружения в его жизнь, заставили сжаться сердце от боли и ярости одновременно за судьбу мальчишки и меркантильность его родителей. Все мое, такое яркое до момента вызова, ушло на задний план. Я на службе, я пограничница, и нет ничего важнее, чем взять и сказать:

— Привет, Сержик. Я поймала твой самолетик.

— Мама сей-час…

— Она меня не заметит даже. Я ведь городская фея и меня может увидеть только тот, кто верит в волшебство.

Сергиус Хольт, девятилетний мальчишка, четвертый сын в семье. Отец работал на мебельной фабрике, обтягивал диваны и кресла, мать была домохозяйкой, и бедное хозяйство держалось на небольшой зарплате и пособии по инвалидности старшего ребенка. Первенец у супругов родился больным — глухим, полуслепым и умственно отсталым. Второго отправили учиться в интернат, третьего сплавили бабушке, а младший — Сержик, стал надеждой на будущее всех Хольтов.

— Нога болит?

Он закивал. Задрал одеяло, утер краем лицо и испуганно покосился на дверь — там шум и шаги, опасно приблизившиеся к детской. Мальчик не совсем верил, что видение не исчезнет от громких звуков и вторжения. Волшебство — это тихое, легкое, солнечное — как пыльца с цветка.

Я шагнула к кровати и присела на край. Коробку поставила на пол. Сняла перчатки и взяла ребенка за руку:

— Ну, рассказывай. Что мне нужно передать твоему другу?

— Пусть придет…

Восходящая звездочка детского футбола. Гранты, поездки, перспективы профессионального игрока, лига страны, гонорары, безбедное будущее — у родителей кружилась голова от понимания, что наконец-то они вытащили свой лотерейный билет, родив такого талантливого сына. С пяти лет гонял мяч, дважды ездил за границу на школьные межнациональные матчи. А весной сломал руку. Не страшно вроде. Но потом еще перелом. А летом стал жаловаться на боль в бедре. И Сергиус вдруг оказался на больничной койке, — тазобедренный сустав перестал расти, дистрофия хрящевой ткани и еще там что-то… латинское. Можно вылечить, — лекарства, поддержка, упражнения, — будет нормальным взрослым мужчиной, даже без хромоты. Только о спорте забыть. А если сейчас запустить, — станет колясочником. Инвалидом с усохшей ногой, неспособный ходить.

Мне нужно было самой держаться, чтобы не заплакать, глядя в распахнутые глаза ребенка, увидевшего чудо. Знал бы он, что самая дорога на свете мама и горячо любимый отец выбрали второе. Не искать помощи, а, наоборот, — второе пособие прибавится вместо спортивных гонораров. Ну и что, инвалид — не страшно, зато жив и работать не нужно. Не надо лечить и вытаскивать. Судьба такая.

— А я думал, что дедушка Лера меня обманул. Мама сказала… мама.

Поджал губы, стиснул мою руку сырыми маленькими пальцами и скривился. Я, пограничница пришла в тот момент, когда детское сердце едва не разбилось о жестокую реальность сказанных слов. Чудес нет. А письма-самолетики, которые он кидал в окошко, не долетали до его друга. Их не носили городские феи по улицам. «Это все выдумки дурака! Он собирает твои бумажки на газоне и в помойку кидает. И ты дебил, раз веришь в такое!».

А Сержик верил… запертый в комнате уже третий месяц, редко встающий с постели, с больной ногой, с суровыми и жесткими родителями — охотно и сразу поверил! Дворник подрабатывал тем, что брался за проблемы с сантехникой или ремонтом. Побывал в квартире, когда батареи на отопительный сезон проверял. Пожалел, наболтал сказок, подарил надежду ребенку.

— Я все обязательно передам.

— А потом придешь?

— Не знаю. Но если не получится, ты на меня не сердись. У фей много дел, и они должны всюду успеть.

— А вас много?

— Не очень.

— А ты?.. Ты?

Дверь распахнулась и женщина ввела в комнату парня лет двадцати. Она помогла принять ему ванну, помыла голову и натирала волосы полотенцем по ходу движения. На соседний диван — на его «детскую» половину комнаты. Сержик жил в одной со своим старшим братом. Мальчик вцепился в мои пальцы и второй ладошкой, с ужасом смотря на мать, которая мельком бросила взгляд на нас и буркнула: