Ксения Татьмянина – Мотылек и Ветер (страница 2)

Август оглядел меня еще раз, очень внимательно. Будто присматривался уже не к внешности, а к чему-то внутреннему. Или прислушивался к себе.

— Мне нужен помощник. Очень загружена? Рассматриваешь подработку?

Задумавшись, что ответить, я выложила часть собачьего корма в миску и разбила ком ложкой. Самый дешевый, по этикетке видно. Но хоть что-то. Собака, свернув себе голову в мою сторону и облизываясь, все равно послушно сидела рядом с мужчиной и терпела манипуляции с ошейником. Тупой кухонный нож не брал толщину задубевшей и заклепанной полоски кожи. Приходилось прорывать ее, а не резать.

— А вы кто?

— Август Поле. Слышала обо мне?

— Наследник?

Удивления во мне должно быть больше. Насколько я помнила, последний раз наследник среди нашей братии появлялся лет семь назад, для того, чтобы решить серьезные проблемы с ходами. Общались и виделись с ним избранные, наша верхушка — старосты и самые старшие по возрасту пограничники. Мальки вроде меня даже издалека не имели чести его увидеть. Мне бы сейчас изумиться, обомлеть, всплеснуть. Но давно затухшие эмоции омертвили эту часть моей натуры, которая способна на яркость и силу выражения. Даже на вранье в эту минуту не хватило сил. Приняла как данность, и просто спросила:

— Что надо делать?

— Выполнять задания. У меня не хватит ни ног, ни рук, чтобы охватить все дела, и я бы с пользой делегировал часть. Расходы за мой счет, и еженедельная оплата. А разобраться с тем, что происходит, нужно оперативно. Люди пропадают. Ты на вызов пришла, человека уже нет. Здесь — давно. А еще три случая было — там буквально на час, а где и на пять минут пограничник позже пришел. Раз списали на случай, но потом поняли — у нас беда. Не слышала еще об этом?

— Нет. Извините. Я у старосты была четыре дня назад последний раз, а в группу заглядывала… не помню уже, когда. Конечно, я согласна помочь. Даже без денег.

— Нет. Без денег ты к ним ходишь. — Август кивнул на дом, подразумевая всех, кому мы торопимся по сигналу. — А у меня будет работа… Тебе собака нужна?

— Нет! — Слишком торопливо ответила я, испугавшись, что он мне ее навяжет. — У меня нет условий, и вообще… не хочу.

— Пойдешь в приют, Динь-Динь… готово. Иди, ешь.

Та жадно все забрала в пасть, в два приема, — слишком мало для ее голода. Стала яростно вылизывать миску, а потом с выжиданием смотреть на меня. Я еще держала банку в руках.

— Мне нужен список всех ходов Сольцбурга. Все адреса. Начни с восточного района. Ты ведь оттуда?

— Верно.

— От самых старых до самых новых. И такой же список по категориям помещений: площадь, частота пользования, проходное или нет. Если потянешь и третий, то выдели самые необычные на твой взгляд, или странные чем-то.

— Хорошо.

— Завтра будет отдельное собрание, для тех, кто вот так в пустышки вылетел. В два часа, свободна?

— Буду.

Он достал свой анимофон, — дорогой, ультратонкий и компактный. Похожий на монолитную черную пластину из металла.

— Диктуй номер, я сейчас тебе сообщение кину, чтобы сразу чат закрепить и будем на связи. Счет-карта есть? Тоже присылай, для переводов.

Если задуматься… случилось так, как не бывает, на первый взгляд. Наследники — о них легенды ходят, как о людях со сверхспособностями. А тут вот стоит обыкновенный человек, у которого есть и имя, и анимо, и деньги. Вплетен в социум, не небожитель или титан, — человек. Но я не задумывалась.

В этой встрече будто было само течение. Меня подхватило и понесло, или как в вагоне монорельса — ты вроде как стоишь и ничего не делаешь, а дорога под ногами уходит и уходит. Не колышет, не холодит и не греет, — везет, несет, и нечему удивляться. Мир — картинка за стеклом. А я, хоть и участница, но уже по другую от него сторону.

Пограничники

Всякое может случиться у человека — предательство друга, крах своего дела, потеря здоровья. Возникает рубеж, на котором приходит понимание, что жить как раньше не получится. Перемена, давление, испытание на прочность — все вместе сваливается на голову несчастного, которому некому протянуть руку в поисках поддержки или ответа на вопрос «что мне делать?».

Часы, минуты, а то и мгновение дается человеку на баланс между тем, что он переживет свою беду и не сломается, и тем, что навсегда упадет в невозвратное и черное. Преданный другом никогда не сможет больше довериться никому, озлобится и останется одиноким, навредит другим. Разорившийся или отвергнутый в идеях потеряет уверенность в себе, не восстановившись, опустит руки и докатится до нищенства и пьянства. Ставший инвалидом или хронически больным отчается, похоронит себя заживо, отравит жизнь близким и умрет без борьбы быстрее, чем определила судьба.

По-разному бывает. Иногда эти рубежи малы, но значимы. Как у ребенка, который увидел голодного и худого котенка под забором, а мать строго одернула руку, сказав, что дома животных не будет никогда и силком увела прочь. Она могла бы позволить его забрать на время, спасти, отдать после в приют, если действительно не хотела питомцев или была аллергия, но поступила так, как поступила, и поставила своего ребенка на грань. Как канатоходца на натянутый провод — с одной стороны отчуждение и стена, которая станет с каждым годом возводиться все выше и выше, или принятие и прощение, которое поможет повзрослевшему сыну или дочери сохранить любовь к маме. Найти отклик даже при сложном и жестком характере. Котенка подберет другой человек, обогреет и накормит, оставит себе, — не в этом суть. А в том, что из-за этого пушистого комочка маленький человек, прошедший мимо, оказался на границе, после которой его жизнь завернет в ту или иную сторону.

По-разному бывает… самое страшное случается, когда грань становится настолько тонкой, как лезвие, что режет человека. И ему кажется, что это уже не остатки равновесия, а падение в пропасть. Человек думает, что иного выхода нет, что все решено и не повернуть! Лезет в петлю, глотает таблетки, кидается под колеса.

Мы приходим на такой рубеж. Появляемся из ниоткуда, говорим слова, — такие, которые диктует служение, и не даем упасть в пропасть. Не даем отчаяться, озлобиться, умереть. Порой это сложно и долго, а порой легко — одно слово, сказанное шепотом: «Шалопайка» — обрушивает на женщину лавину детских и теплых воспоминаний о своей матери, своих проказах, своих слезах несправедливости и она опускает ладонь. Понимая с ужасом, что едва не ударила собственную дочь за нечаянно разбитую чашку. Девочка не виновата. Это мать на грани — от бессонницы, усталости, измен мужа, послеродовой депрессии с двумя месячными близняшками. А девушка-пограничница, встав за спиной, шепнула ей голосом собственной мамы, с любовью и теплотой: «Шалопайка», и не дала сорваться.

Мы — пограничники.

Способности появляются у многих, но не каждый идет работать в первый ряд, выбирая и самую обыкновенную волонтерскую миссию. Нас на город сотни четыре, может больше, но ненамного. К людям на вызовы — четверть от этого, на каждый район по двадцать-двадцать пять человек. Хватает.

Мне даже кажется, что нас именно столько, сколько нужно, — здесь, как в природных законах, есть свой баланс. Но объяснить механизм? Узнать, откуда и как давно зародилась служба? Этого мы не знали. Как есть, так и было, — мы лишь усваивали правила и жили по ним. Подчиняясь, пользуясь, не в силах ничего поменять.

Мы носили с собой специальные блокнотики. В них всегда на первом листе проявлялся адрес и имя человека, которому вот-вот понадобится помощь, кто приблизился к границе, но еще ее не перешел. Чутье всегда срабатывало на физическом уровне, как нервный зуммер в солнечном сплетении, и тот, кому «прилетало» послание, обязан был бежать на свой вызов. Бежать до первого ближайшего заброшенного помещения.

Не закрытого на пять минут или на ремонт, а давно. Если место было очень людным, то нужно больше времени для того, чтобы оно стало проходом. Если не очень, то быстро выветривается аура человека, и пограничники смело могут открывать двери и переноситься в нужную точку. Больше всего ходов было на периферии города. Там и павильоны, и офисы, и гаражи со складами, пивники и магазинчики, даже квартиры в домах под снос. Мы запоминали сотни адресов, заучивали их на карте и физически, обходя время от времени, записывая буквально на подкорку, чтобы в момент сигнала на автомате работала память, а ноги несли в нужном направлении.

Служение добровольное. Не хочешь, не ходишь к людям. Можно даже совсем отписаться и откреститься, уйдя жить жизнью простого человека. Необъяснимым фактом было то, что самые старожилы среди пограничников никогда не дотягивали до тридцати пяти. Пропадал радар после этого возраста. И как бы ни любил человек служение, как бы ни стремился помогать, но все — пенсия. Особенные попадали в старосты. Они вели опеку над рядовыми, координировали и вели поиск рекрутов из молодых с проснувшимися способностями.

Наследник… тут все более неясно. Он может все и знает больше других. Как и все мы, живет где-то своей обыкновенной земной жизнью, появляясь изредка — когда нужно вмешательство. Способностей у него больше, но каких — никто не знает. Старосты говорят, что блокноты он делает сам. Буквально — не в типографии, а нарезает бумагу, сшивает, склеивает, подбирает картон и оформляет обложку. Все получаются разными как по размеру, так и по цвету или фактуре. Какие разлинованные, а какие с чистыми листами, с аскетичной обложкой или, наоборот, расписанной, свободные или с застежками, завязками и кнопками.