Ксения Скворцова – Пташка (страница 49)

— Сестрица Славута, дозволь мне самому нашу гостью проводить.

Гнеда краем глаза заметила подпрыгнувшие брови подруги и обернулась. Судимирович стоял, держа под уздцы Усладу, приветливо поводящую хорошенькими ушами. Бьярки, хотя и обращался к Славуте, смотрел на Гнеду. В его взоре была решимость и вместе с тем спокойствие. Былая хвороба, кажется, совсем оставила юношу, он держался ровно, расправив плечи, и здоровый румянец шёл к его бледной коже.

— Её саму испросить надобно, — ответила Славута, и Гнеда рассердилась, услышав в голосе подруги неподобающую игривость.

— Добро, — негромко, но отчётливо сказала она, слегка отталкиваясь от саней.

— Вот и ладно, — удовлетворённо согласилась Славута. — Трогай!

И их с разомлевшей, позёвывавшей Негашей под хохот близнецов откинуло на спинку, когда лошадь резко дёрнула, поспешая домой.

Гнеда до последнего провожала взглядом удаляющийся возок, цепляясь за него, словно за соломинку, лишь бы не смотреть на боярина, молча стоявшего напротив. Но Бьярки надоело ждать.

— Садись, — велел он, подставляя руки, чтобы помочь ей взобраться на кобылу.

Девушка, усмехнувшись одним уголком рта, послушно поставила ногу в его ладони, и Бьярки легко подтолкнул её в седло, словно Гнеда была не тяжелее Негаши.

— Не боишься, что засмеют тебя, боярин? Ужели не зазорно самому пешему идти, а берёзовоногую мужичку катать? — не смогла она сдержать язвительных слов.

Бьярки ничего не ответил, лишь прихлопнул Усладу по холёному боку и зашагал рядом. Гнеда заметила, что они отправились не по короткому пути, которым уехала Славута, а длинным, обходным.

Некоторое время юноша молчал, и это позволило девушке вернуть покинувшее её было самообладание и успокоиться. Снег приятно похрустывал под копытами кобылки, которая шла мягче и плавнее Пламеня.

— Виноват я перед тобой, Гнеда, — вымолвил, наконец, Бьярки, когда дорога завернула и сделалась более уединённой.

Девушка недоверчиво покосилась на юношу и встретилась с его ясными глазами. Это был первый раз, когда он назвал её по имени.

— Права ты была, пеняя на мою гордость. Ты задела меня за живое, а разве не я первый думал тебя на глум выставить? Ты отца не покинула в опасности, а я ведь до сей поры тебя не поблагодарил. — Молодой боярин остановился. — Спасибо тебе. — Он поклонился до земли, как когда-то его мать. — А что до всего прочего, — продолжил он, выпрямившись, — прости меня. И за речи мои несправедливые, и за обиды многие, и за то, — он на миг отвёл глаза, — что в конюшне натворил. Клянусь, больше не трону тебя. Прости и не держи зла.

Бьярки замолчал и теперь смотрел на Гнеду, напряжённо ожидая ответа. Костяшки его голых пальцев, сжимающих задубевший на морозе повод, побелели от холода, и девушка удивилась своему желанию коснуться покрытой царапинами, огрубелой кожи и согреть её.

— Я не держу зла, — ответила она, с усилием отводя взор от ладоней Бьярки, и лицо юноши просветлело и разгладилось.

— Прощаешь меня? — недоверчиво спросил он.

— Прощаю, — кивнула девушка.

Бьярки облегчённо вздохнул, словно с его плеч свалился тяжёлый груз. Он быстро провёл рукой по волосам и снова тронулся в путь. Некоторое время они двигались в молчании. Вдалеке уже показались островерхие крыши усадьбы, когда юноша вдруг снова остановился, и Гнеда увидела, что он опять помрачнел. Не глядя на девушку, Бьярки глухо сказал:

— Об одном прошу, забудь его.

Гнеда замерла. Всё её благостное спокойствие после примирения как ветром сдуло.

— Даже если и вправду люба ты ему, сама знаешь, не позволит ни батюшка, ни бояре взять тебя водимой. — Он сжал зубы и смотрел себе под ноги. — А женищем стать — совсем гордости не иметь. Коли прознает князь, прогневается, будет беда. А не прознает, то сам Ивар тобой наиграется и к другой переметнётся. Не ты первая, не ты последняя.

— А ты всех от княжича отваживаешь или только обо мне так печёшься? — сгорая от стыда и злости спросила Гнеда.

— Только о тебе, — негромко ответил Бьярки, встречая её взор.

— Вот спасибо за честь, боярин! Только ты тут княжича судишь-рядишь, а сам-то мне сватов что-то не заслал. — Голос девушки звенел насмешкой, но в глазах стояли слёзы.

Бьярки сглотнул и, превозмогая себя, ответил:

— И за это тоже прости меня. Не напрокучу тебе больше.

Гнеда горько рассмеялась.

— Ну что ж, благодарствую за совет твой и за участие, господин мой Брячислав. А гордости, может, у меня и вовсе нет, так это и не твоё дело. — Она словно не заметила блеснувший взгляд Бьярки. — А теперь трогай, прошу тебя, озябла я.

— Не в добрый час ты к нам пожаловала! — вырвалось у юноши. Он смял ворот рубахи, словно ему тяжело было дышать. — И хотел бы я больше тебя не видеть, да как подумаю о том!..

Бьярки стиснул в руке повод и, тряхнув русыми кудрями, быстро зашагал к дому.

***

Ветер свистел в ушах, и кровь стучала в виски, заставляя сильнее подстёгивать Баюна, вороного мерина, который тоже опьянел от скачки и теперь безрассудно мчался вперёд, яростно закусив удила, роняя на талый снег клочья белой пены. Ивар получал наслаждение от близости опасности, она возбуждала его, и княжич презирал тех, кто избегал её. Он не боялся смерти, сознавая, что рано или поздно она настигнет всякого, и предпочитал быть убитым в честном бою, нежели лишиться рассудка от старости или быть заживо изглоданным болезнью. А, может, каким-то звериным чутьём Ивар знал, что гибель его ещё далека, потому и не ведал настоящего страха.

И всё же лошади понемногу уставали. Их копыта вязли в рыхлом крупитчатом насте, и княжич уже понимал, что им не догнать сарынов на лёгких тонконогих кобылках. Тем более что, чем дальше они уходили за ними в поле, тем сильнее была вероятность попасть в подготовленную засаду. Уж Ивар-то знал. За свои два с небольшим десятка прожитых лет он успел хорошо познакомиться с народом, постоянно маячившим на границах княжества, и выучить его повадки.

Степняки были коварны. Да, пожалуй, если требовалось бы одно залесское слово, чтобы описать их, это было бы коварство. Их обещание, данное чужеземцу, ничего не стоило. О вероломстве этих плосколицых людей, самый прищур раскосых глаз которых говорил о природной хитрости, можно было слагать бесчисленные басни, и при дворе отца так и делали. Всё своё княжение Войгнев провёл на шатком мостке, где следовало удерживать равновесие — иногда мечом и секирой, иногда — подарками и лестью.

И нынче, когда княжич со своей небольшой, но отважной и верной дружиной гнался за наворопом кочевников, на который они случайно наткнулись прямо посреди лова, Ивар уже прикидывал в уме, что всё это значило. В их отношениях с Полем продолжалось длительное затишье, но, кажется, сарыны подняли голову, не иначе как заслышав о нездоровье князя.

Нет, нужно было поворачивать. Они позволили себе чересчур увлечься погоней и заехали слишком далеко своим малым отрядом. Лазутчиков уже не догнать, а в беду по лихости попадать не следовало. Умение трезво рассуждать и вовремя остановиться даже в самом пылу отличало Ивара, и за это его уважали и слушались.

— Тпру! — закричал княжич, натянув повод, заставляя Баюна встать как вкопанного. — Отрыщь!

Воины, разгорячённые скачкой, неохотно подчинились, и лишь Бьярки, обогнавший всех прочих, некоторое время продолжал бег, пока его не остановили окриками и свистом.

— Поздно. Ушли они, — коротко бросил Ивар ожидавшим объяснения дружинникам.

Большинство было недовольно, ведь они, как и сам княжич, лишь разъярили кровь ожиданием сечи, но все безмолвно исполнили приказ. Ивар снискал свою славу не одним отцовским именем, но рассудительностью и мудростью, и ему верили и повиновались.

Лицо побратима было диким от ещё бурлившего запала охоты, которая чуть было не приняла другой оборот, но и он лишь молча опустил голову перед княжичем, скрывая непокорный блеск глаз.

Весть о забредшем в Залесские пределы степном разъезде следовало немедля отнести в город, и спутники Ивара, не сговариваясь, пустили лошадей скорой метью. Сарынская вылазка была для Стародуба предтечей большой беды, и нужно было как можно скорее предупредить людей.

Ивару, несущемуся во весь опор во главе дружины, показалось, что вмиг разболелось бедро, в которое при последней встрече с кочевниками его ранило стрелой, чёрной и злой под стать воину, её пустившему.

Вся жизнь отца прошла в Поле. Он воевал со степняками с самой молодости, ещё не будучи князем. Ивар, хотя и был тогда совсем малолеткой, хорошо помнил, как отец возвращался домой из походов, приводя за собой пахнущие чужим миром кибитки, гружённые позолоченными кубками, коврами и саблями, маленьких пышногривых лошадей и, самое главное, полонян. Ивар во все глаза смотрел на запылённых иноземцев в диковинных одеяниях, с кожей цвета меди и блестящими соколиными очами, полными ненависти и презрения. Их женщины походили скорее на подростков, воинственные, гордые и некрасивые.

В доме у боярина Войгнева всегда было множество рабов из степи. Большая часть продавалась или раздаривалась, но некоторые становились домашними слугами. Впрочем, челядью кочевники были плохой. Непокорные и хитрые, они вечно норовили утечь обратно в свои голые поля, да ещё и умыкнуть лошадей, которых почитали друзьями более близкими и надёжными, нежели людей.