Ксения Скворцова – Пташка (страница 48)

— А тебе хотелось остаться? — усмехнулся он. — Можешь вернуться, как раз сейчас вытащат покойничка, велят оживлять. — На челе Бьярки отразилось отвращение.

Гнеда содрогнулась. Она была наслышана о том, что иной раз девушек принуждали целовать противного ряженого мертвеца, чтобы якобы вернуть к жизни, и страшные губы, из-под которых торчали огромные накладные зубы, вырезанные из репы, были самым безобидным местом, куда могли заставить приложиться.

Гнеда отчаянно замотала головой. Конечно, она не хотела возвращаться, но слова юноши всё равно не отвечали на её вопрос. В чём таился подвох?

— Почему ты помог мне?

Бьярки разомкнул было уста, но приготовленные слова так и не покинули их. Его лицо омрачилось, и он отвёл взгляд вниз.

— Я не мог видеть, как он хватает тебя, — парень сглотнул, преодолевая себя. — Всё это такая мерзость. Незачем было приходить сюда, — добавил он осуждающе.

— А-а, — протянула Гнеда с внезапно проснувшейся злостью, не заметив, какого усилия ему стоило озвучить правду, — тебе больше по нраву самому мучить меня? Самому осыпать бранью и насмешками?

Бьярки поднял голову и остро посмотрел на девушку.

— Всю душу ты мне вытрясла! — прорычал он. — Что, или сама не видишь, как я, словно побитый пёс, провожаю тебя взглядом?! Ну конечно, ты же в мою сторону и не глядишь, ты вон, куда метишь! — Юноша прищурился, яростно сжимая кулаки.

— Что? — вымолвила оторопевшая Гнеда. — Я ведь простолюдинка, вахлачка, сермяжница, — она вспоминала все отвратительные ругательства, которыми он награждал её, — неотёсанная…

— …деревенщина, — закончил боярин за неё. — Будто я сам того не знаю! — горько воскликнул он.

— Ты ненавидишь меня, — растерянно пробормотала, разводя руками, девушка. — На беседах сидишь подле ног Звениславы…

— Уж не прикажешь ли сесть у твоих, у всех на виду? — с насмешливым изумлением спросил Бьярки. — Чтобы те, кто ещё не догадались, увидели? Ославиться на весь Стародуб, что я, сын боярина Судимира, из всех выбрал безродную мужичку, супарня?

Глаза юноши ожесточённо блестели, и Гнеда отшатнулась от него. Даже признаваясь в том, что девушка ему небезразлична, Бьярки умудрялся оскорбить её.

— Как ты сам себе не противен? — с негодованием прошептала Гнеда, чувствуя, что её трясёт не то от озноба, не то от гнева.

Бьярки хрипло засмеялся.

— О, противен, ещё как!

На щеках юноши выступили багряные пятна, а в тусклом свете, пробивающемся из окон, его глаза казались такими же чёрными, как у самой Гнеды.

— У тебя нет ни души, ни сердца, — отчаянно выдохнула девушка, — лишь одно высокомерие и гордыня!

— Да что ты знаешь о моём сердце?! — в исступлении выкрикнул Бьярки, но Гнеда, не выдержав, развернулась, чтобы убежать, когда её плечи стиснули сильные руки.

Боярин прижал девушку к себе спиной, и проговорил ей в затылок совсем другим голосом:

— Нет, не уходи! Посмотри на меня. — Его слова, полные отчаяния и одновременно муки, звучали всё тише. Гнеда почувствовала, как губы Бьярки коснулись её волос, а горячее дыхание обдало шею мурашками. — Пожалей меня, — прошептал он, моля. — Полюби меня!

Бьярки осторожно развернул обомлевшую девушку лицом к себе, и Гнеду захлестнуло жалостью. Наверное, она впервые видела его настоящий лик, лишённый напускного равнодушия и наигранного презрения. Глаза юноши, чистые и искренние, до краёв были наполнены болью, и Гнеда почувствовала, как начинает кружиться голова, будто она смотрела в небо, слишком большое и бескрайнее. Морозный воздух щипал ноздри, и она слышала лёгкий запах полыни, исходящий от боярина. Девушке стало страшно, и она заставила себя вспомнить о Стойгневе. Разве нарочно Гнеда причинила Бьярки страдание? Разве виновата была в том, что полюбилась ему? Разве его чувства оправдывали унижения и мучения, которым он подверг её в ответ? Стойгнев не сделал ей ничего плохого, он защитил Гнеду, он сдержал своё слово, он был достойным любви. Он был её суженым, не Бьярки. Она не могла любить парня, стоявшего напротив и жадно глядящего в её очи, ожидая своей участи.

Гнеда несколько раз моргнула, и заиндевевшие ресницы легонько царапнули веки. Она мешкала, прежде чем сделать вдох, чтобы ответить, но Бьярки вдруг разжал руки, выпуская её на свободу. Гнеде показалось, что последняя кровь отхлынула от его щёк, делая лицо боярина мертвенно-бледным.

— Доброе молчание чем не ответ, — глухо проговорил он, глядя куда-то под ноги.

Бьярки отошёл на шаг назад и рывком снял с себя полушубок. Так же резко он накинул кожух на девушку, не касаясь её, и туго затянул поясом. Только сейчас Гнеда осознала, что её колотит от холода. Боярин вдруг громко свистнул, заставив девушку вздрогнуть.

— Жирко! — выкрикнул Бьярки, и в его голосе опять была обычная жёсткость и властность. Он ни разу не взглянул на девушку, словно вместо шубы облачил её в плащ-невидимку.

Из дровней, стоявших неподалёку от избы, появилась заспанная голова отрока в шапке набекрень. Он разгрёб ворох шкур, под которыми лежал, и осипшим со сна голосом ответил:

— Я тут, господин.

— Отвези домой... — Бьярки осёкся, будто бы имя Гнеды жгло ему язык, и он просто кивнул на девушку.

— Слушаю, господин, — живо ответил мальчишка, вылезая из саней и принимаясь запрягать лошадь.

Бьярки сорвал берестяную личину и отшвырнул её в снег, а затем в два шага растворился в ночной мгле. Подошедший Жирко растерянно смотрел на то место, где скрылся его хозяин, а Гнеда никак не могла отвести взгляда от страшных, обведённых углём глазниц, уставившихся в усеянное крупинками звёзд чёрно-синее небо.

28. Волчья свора.

Скотий бог наконец отшиб рога зиме, и она, комолая и обиженная, начала отступать назад, в полуночные страны. Хозяйки напекли праздничных караваев, которыми угощали дожившую до весны скотину, а для домочадцев было от души наварено пива. Оживился и торг, за справедливостью которого тоже присматривали в эти дни высшие силы.

Всякий хозяин, ожидавший объягнения овец, старался раньше остальных зазвать в свой двор овчара, чтобы тот вечером окликнул показавшиеся звёзды, попросив у них богатого приплода.

Даже самые нерасторопные девушки непременно поднимались до света, спеша позарнить пряжу на утреннем морозе, ведь без молчаливого благословения Денницы нитка никогда не бывала безупречно белой и ровной, а каждый рачительный хозяин выставлял заготовленное для сева зерно на три утра, чтобы урожай выдался обильным и спорым.

На взлобке у реки возвели высокие горки, и день-деньской ребятня, а к вечеру и по неделям и молодёжь забавились, съезжая с ветерком на рогожах и салазках. Нынче и Гнеда со Славутой отправились покататься с малышами. Бойкие близнецы лихо правили загодя выдолбленными и обмазанными скользким назёмом корёжками, а маленькую Негашу мать не пускала на гору одну, и с ней в устойчивой и похожей на корыто лодейке спускалась Гнеда, давно не чувствовавшая себя так беззаботно и радостно.

Звонкий крик девочки разом скомкал всю легкомысленность мига:

— Стрыйко Бьярки!

Бестрепетно откинув обнимавшие её ладони Гнеды как что-то надоедливое, Негаша с радостным воплем кинулась в объятия своего дяди, который тут же взял её на руки и, покружив в воздухе, принялся подбрасывать вверх. Отряхнув колени от снега, Гнеда подошла к стоявшей поодаль Славуте, с умилением взирающей на заходящуюся в восторге дочь. Гнеда не могла заставить себя поднять глаза на Бьярки, словно была виновата перед ним. В последний раз она видела юношу краем глаза и издалека, когда он шёл по двору в одной рубахе, мокрый и зардевшийся после купания в ледяной проруби, где с другими бывшими окрутниками смывал с себя скверну колядного ряжения.

— Покатай меня, Бьярки! — принялась упрашивать Негаша, и боярин, помешкав мгновение и мельком взглянув на Гнеду, подхватил племянницу.

— Ну, держись, озорница! — весело прикрикнул он, усаживаясь в лодейку и надёжно устраивая девочку между своих колен.

— А ты что? — легонько толкнула в бок Гнеду Славута, когда хохочущая парочка умчалась вниз. — Катайся!

Гнеда лишь помотала головой. С приходом Бьярки веселье улетучилось. Против воли её взор тянулся к нему, и на сердце отчего-то становилось тягостно при виде того, как юноша возится с девочкой. Под горой его заприметили племянники, и теперь Бьярки барахтался в снегу с детворой, а его заливистый смех разносился далеко по скованной льдом реке. К ним подошли несколько девушек, и по нарядным платкам и пышным шубкам Гнеда узнала стайку Звениславы. Раздались радостные возгласы, и подруги прыснули в дружном смехе, а звук мягкого, высокого голоса Бьярки среди них больно кольнул Гнеду. Славута, быстро посмотрев на девушку, окликнула слугу, велев ему бежать в усадьбу за санями, чтобы ехать домой.

Когда, наконец, после долгих увещеваний и посулов Славуте удалось уговорить детей оставить забаву и усесться, на горе уже начало смеркаться, и место малышни заняла молодёжь, гулявшая не с меньшим задором и страстью. Слышалась шутливая ругань, смех и песни, с глухим треском стукались друг о друга юркие корёжки, и там и тут хлёстко звенели поцелуи, которыми парни заставляли расплачиваться девушек за катание.

Гнеда садилась последней, и она едва успела поставить ногу на облучок, когда сзади прозвучал голос Бьярки: