Ксения Скворцова – Пташка (страница 41)
Молодой боярин не понимал себя. Не он ли предвкушал, как все будут глумиться над ней? Не он ли чувствовал злорадное удовлетворение, когда она получила своё? Когда стародубские девчонки смеялись над поношенной посконной рубахой и этим дурацким ожерельем из рябины? Когда обсуждали её, бесстыдно, в глаза, словно она была рабыней или чьей-то вещью? Почему же тогда на душе было так муторно? Почему он силой заставлял себя не глядеть
Несколько раз Звениславка спрашивала, всё ли хорошо, испытующе заглядывая в очи, словно чувствовала, что он чем-то терзался. А Бьярки так и распирало выкрикнуть, что ничего не хорошо, что он делает не то, думает не то, и вообще всё идёт наперекосяк!
Вспомнилось, как в детстве мать перед сном гладила его по голове и наказывала перечесть события уходящего дня. Всё ли он сделал правильно, не обидел ли слабого, не оставил ли друга в беде, помог ли нуждающемуся, подал ли страждущему? Нет, мама. Не сделал, обидел, не помог.
И вот, совершенно не подчиняясь его воле, глаза сами нашли пустой угол. Одиноко стоящая прялка и снова это нерадиво валяющееся на полу веретено, самый вид которого взъярил Бьярки. Он не встречал ещё ни одну девку, посмевшую бы так обращаться с этим почти священным для других женщин предметом. В отброшенном ею куске дерева, обмотанным — конечно же! — слишком толстой и неопрятной ниткой, была вся она, и это сводило Бьярки с ума.
Вне себя от гнева, боярин резко распахнул дверь, вылетая из шумной избы в тихий ночной двор. Он успел уловить лишь несколько слов, когда голос оборвался, спугнутый его неожиданным появлением. Они стояли чуть в стороне, у крыльца. Слишком близко друг к другу.
Словно услышав его мысли, Гнеда сделала полшага назад, отступая от княжича.
— Ты как посмела уйти? — спросил Бьярки, изо всех сил стараясь сдержать клокочущую в душе ярость. Он и сам не мог сказать, что его так разозлило, но ему хотелось сломать или разбить что-нибудь, лишь бы выжечь из памяти её осунувшееся лицо.
Гнеда поёжилась, и тут он заметил на её плечах плащ Ивара. Непреодолимое желание сорвать его сильным рывком, обнажить до тонкой замашной рубашки, заставило руку взвиться, но девушка опередила Бьярки, высвободившись из мягких складок.
— Спасибо тебе, господин, я согрелась, — прожурчал её голос, и только после этого девушка взглянула на Бьярки. — Ты мне не брат и не отец, чтобы у тебя спрашиваться, — ответила она, и после ласковых слов, обращённых к Ивару, речь её звучала особенно холодно и враждебно.
— Отец велел отвести тебя обратно, — возразил Бьярки, надеясь, что голос не выдаст бури, бушевавшей внутри него.
— А мне что, прикажешь ждать, пока ты со своей любушкой натешишься? — Её звонкий голос подрагивал, и Гнеда быстрым движением провела по волосам, приглаживая выбившиеся пряди. Бьярки невольно проследил за её пальцами и шариками пуха, затрепетавшими возле висков.
Снежно-белое на вороном.
Взор скользнул дальше, повторяя изгибы шеи, пробежался по нитке алых ягод и наконец упал в пазуху, приоткрывшуюся ровно настолько, чтобы он мог разглядеть крошечную ямку между ключицами. Ту, где жила душа.
Бьярки пришлось приложить усилие, чтобы отвести глаза. Его словно затягивало в какую-то жуткую пучину, и он с отчаянием взглянул на побратима, будто умоляя, чтобы тот подал руку и вытащил его. Но вместо сочувствия он увидел на лице Ивара лёгкое удивление и тонкий призрак усмешки. Княжич с любопытством переводил взор то на Гнеду, то на друга и, кажется, происходящее немало забавляло его.
— Идём! — сердито приказал Бьярки, с трудом сбрасывая тёмный морок и пытаясь взять девушку за локоть, но та вывернулась и попятилась. Одарив его неприязненным взглядом из-под нахмуренных густых бровей, она снова обратилась к Ивару:
— Прощай, княжич. Спасибо тебе на добром слове. Покойной ночи.
Гнеда с улыбкой поклонилась его побратиму, и Бьярки неожиданно больно уколола мысль, что в её голосе, обращённом ему самому, никогда не слышалось такой мягкости.
— И тебе доброй ночи, славница, — ответил Ивар, вернув поклон и улыбнувшись ей в ответ.
Гнеда пошла со двора, и Бьярки, сжав зубы, последовал за ней. Он был готов поклясться, что услышал за своей спиной сдавленный смешок.
***
Они шли обратно в таком же молчании, как и на посиделки, но теперь эта тишина была звенящей. Дыхание Бьярки заходилось, будто после драки, а из горла так и рвались неуместные и ненужные слова. Он забыл свой кожух в избе на лавке, но и в рубахе из лучшего заморского шёлка было нестерпимо жарко.
Вот и ворота усадьбы. Сейчас она уйдёт, а Бьярки останется наедине со всеми беснующимися в голове мыслями. С непонятными и противоречащими друг другу порывами, которые расцарапывали ему грудь. Ну уж нет!
Гнеда хотела толкнуть дверь, но Бьярки перегородил ей путь. Девушка непонимающе нахмурилась, обняв себя руками, будто готовясь защищаться. Сюда не достигал свет со двора, и её лицо освещала лишь бледная обкромсанная луна. Лёгкий ветер с реки перебирал перья в волосах Гнеды, и она казалась ещё более дикой и нездешней. Не принадлежащей этому миру.
— Отойди, — тихо, но твёрдо сказала девушка. — Чего ты ещё хочешь от меня? Разве ты не доволен?
— Я хочу, чтобы ты ушла. Ушла туда, откуда явилась, и больше никогда не возвращалась.
— Твой отец…
— Не смей приплетать моего отца! — зло перебил её Бьярки. — Я не знаю, каким обманом ты затуманила ему рассудок. Я тебе не верю. Ни одному твоему слову. Ты здесь чужая. — Язык свербел, словно отравленный собственным ядом, но Бьярки уже не мог остановиться. — Убирайся! Иначе я не дам тебе житья. Вот увидишь, я ещё отсмеюсь за твою насмешку.
Её нижняя губа дрогнула, а глаза заблестели, затравленно мечась по его лицу.
— Пусти, — глухо прошептала Гнеда, опуская голову и протискиваясь мимо него в ворота.
Она немного задела юношу плечом, и Бьярки отпрянул, то ли от мимолётного касания, то ли от запаха нагретых волос и земляники, который на миг почудился ему в ночном воздухе.
***
Бьярки нашёл Ивара недалеко от усадьбы, одиноко сидящим на бревне у реки. Он молча опустился рядом с другом и склонил голову, устало зарываясь руками в волосы.
— Почему не заходишь? Добрава там, — не глядя на побратима спросил боярин.
— Скоро пойду.
— Я смотрю, ты времени даром не терял! — сорвалось с уст Бьярки.
Проклятье, ведь он не собирался этого говорить! Да и прозвучали слова гораздо злее, чем он ожидал.
Ивар удивлённо повернулся к другу и усмехнулся, приподняв одну бровь.
— Твоя красна ягода сама на меня накинулась. Да и не очень ты её берёг, вся в слезах выскочила.
Бьярки поднял голову, неверяще воззрившись на друга.
— Она не моя, и речь не о том, — огрызнулся он. — Никак, в княжеском детинце дворовые девки перевелись, что ты на наших заглядываться стал?
Улыбка спала с лица Ивара.
— Дурень, ты зачем её сюда притащил?
— Отец велел, — мрачно ответил Бьярки, опуская взгляд себе под ноги.
— Она, может, и не боярского рода, но отец твой её в дом взял. Она помогла ему, когда на него напали. Не ровен час, дочерью назовёт. Полно тебе. Оставь свои обиды.
— Не могу я, с души воротит. Видеть не могу её.
— Да уж, не можешь, — усмехнулся Ивар. Он поднял с земли прутик и задумчиво провёл им по песку. — Много ты дворовых девок видел, чтобы знали, с какой стороны к такой лошади подойти? Или как меч держать?
— Девка прялку да ухват должна уметь держать, а больше ничего. Что мы, сарыны разве, чтобы наши женщины по полям скакали да мечами махали? — с отвращением ответил Бьярки. — Давно ли ты сам говорил, что не веришь ей?
Ивар пожал плечами.
— Когда я увидел её тогда.… Аж холодок у меня по спине пробежал. И вправду почудилось, что ведовство тут замешано. Не бывает таких совпадений. А потом, сколько раз не встречал её у вас на подворье, девка как девка. И сегодня, зарёванная, что дитя малое. Дрожмя дрожит.
Бьярки сглотнул.
— Не к добру она сюда явилась, чует сердце, беда через неё случится, — упрямо сказал он.
— Время рассудит, — свернул разговор Ивар, поднимаясь и хлопая друга по плечу. — Идём, нас уж заждались.
Они вошли в нагретую избу, показавшуюся Бьярки вдруг душной, встреченные радостными восклицаниями и смехом. За всю оставшуюся ночь он так ни разу не посмотрел в угол, где на полу среди безнадёжно перепутанных ниток валялось позабытое веретено.
25. Конюшня.
Ясные, залитые безбрежной синевой первые дни осени сменились туманными хмурыми рассветами, моросящими обложными дождями и стылыми ночами. Дороги расхлябились, но работы в усадьбе удалось завершить в срок, и теперь княжеский поезд ждал только первопутка.
Журавли потянулись по Птичьему Пути, который ночью проступал на небе молочными потёками. Люди, потревоженные пронзительными, тоскливыми криками, оставляли свои дела и провожали глазами колышущийся в серых облаках клин, тихонько шепча «колесом дорога».
Позади осталась суматоха заготовки урожая, и со двора сбавляли лишнюю скотину и птицу. В эти дни, когда из поварни седмицу кряду пахло душистой куриной лапшой, а ветер гонял по двору белые в клюквенных брызгах перья, Гнеда, которой стало ещё сложнее переносить запах и вид крови, наглухо закрывала ставни и запиралась в горнице, но даже так ей чудилось, что тошнотворный дух с бойни просачивался сквозь щели. Тогда она находила спасение за городскими воротами, уезжая с Пламенем в лес. Гнеда жадно вдыхала пряный, неосквернённый воздух, разлитый по голым, белеющим по утрам пожням, где из-под лошадиных копыт в разные стороны разбегались зайцы и лениво вспархивали толстые куропатки.