Ксения Скворцова – Пташка (страница 43)

— Бьярки, ты спятил! Остынь! — прорычал Стойгнев.

— Пусти! Пусти, я не трону её. Да оставь же меня! — зло и устало прошипел юноша, отшатываясь от друга и сползая вниз, зарываясь ногами в разворошённую солому.

Несколько мгновений княжич недоверчиво смотрел на побратима сверху вниз, словно взвешивая его слова и способность здраво мыслить, а затем двинулся к Гнеде, на ходу стаскивая с себя плащ.

Он присел перед девушкой на корточки, тревожным взглядом пробегая по ней с головы до пят, и Гнеда с нестерпимым стыдом поняла, что он оценивает, насколько далеко успел зайти Бьярки. Насколько далеко успели зайти они.

— Ладно, ладно, будет, — как ребёнку, разбившему коленку, сказал он, набрасывая на её бьющиеся в ознобе плечи накидку. — Вставай. — Княжич помог Гнеде подняться и, запахнув на её груди полы плаща, легонько подтолкнул к выходу. — Ступай к себе, да никому не говори ни о чём, слышишь? — Он испытующе заглянул в её глаза. — Ничего плохого не случилось, слышишь? Запрись и не выходи сегодня. Поняла?

Дождавшись еле заметного кивка девушки, Стойгнев ободряюще, но слабо улыбнулся и закрыл за ней дверь денника. Последнее, что слышала Гнеда, прежде чем покинуть конюшню, был тяжёлый вздох, и она так и не поняла, кому из двоих мужчин он принадлежал.

***

— С глузду съехал? — снова спросил Ивар, будто в этом был какой-то смысл. — Она гостья в твоём доме, под опекой твоего отца! О чём ты думал!

Бьярки утомлённо провёл рукой по лицу. Его всё ещё потряхивало, он чувствовал себя возбуждённым и злым и меньше всего хотел выслушивать поучения брата.

— Не ты ли говорил мне давеча, что тебе на неё тошно смотреть? Не ты ли звал её размужичьем и как там ещё? Кожа да кости?

Бьярки с омерзением поморщился. Он сам был себе настолько противен, что никакие слова Ивара не могли вызвать большего отвращения. И, между тем.… Стоило только закрыть глаза, как перед ним вставало её загорелое лицо с нежными, в тончайшем пушке щеками. С губами, красными и сладкими, как полуница. Широко распахнутые блестящие очи, в которых в кои-то веки не было неприязни, а было лишь желание, равное по силе — он мог поклясться! — его собственному. На языке Бьярки всё ещё был её вкус, и сама мысль об этом снова поднимала волну вожделения.

— Мало стало дворовых девок — не твои ли слова? — продолжал неистовствовать Ивар, но у Бьярки не было сил дерзить ему в ответ.

— Хватит, — почти с мольбой попросил он. — Я не знаю, что на меня нашло.

— Не знаешь? Или просто решил показать девчонке, где её место?

— Что? О чём ты? — нахмурился юноша.

— Надумал осрамить её в ответ, вот о чём.

— Нет, — просто ответил Бьярки, потирая висок. — Я увидел, как она гладит Усладу, и у меня перед глазами побелело от ярости. Она ведь мне всё поперёк делает, будто нарочно. А потом… Я вдруг забыл, о чём говорил. Забыл, на что сержусь. Словно начал падать в колодец какой, понимаешь? Ничего кругом не вижу, темнота, и дух захватывает, и она, глядит на меня, и... — Юноша сглотнул и помотал головой, хватаясь за чуб. — Наваждение какое-то.

— А если б я не пришёл?

Бьярки поднял на друга взор, и в нём была мука. Он вспомнил, как Гнеда сидела в углу, словно затравленный зверёк, и её слипшиеся от слёз ресницы казались ещё длиннее.

— Проклятая ведьма, — прошептал он, безнадёжно скребя по дну своего сердца в поисках оставшейся ненависти и, к своему отчаянию, не находя ни капли.

26. Сметана и дёготь.

Когда Гнеда проснулась на следующее утро, первое, во что уткнулся её взгляд, был плащ княжича, так и оставшийся лежать в ногах. Воспоминания тут же нахлынули, оживляя в памяти и то постыдное удовольствие, которое она испытывала от раскалённых прикосновений Бьярки, и холодный страх в животе от того звериного и неуправляемого, что проснулось в нём, что она сама невольно разбудила, не оттолкнув сразу же, дав себя заманить, отвечая и поддаваясь его касаниям.

Девушка зажмурилась так, что за веками полетели белые мушки. Если бы Стойгнев не появился, страшно даже подумать, что бы произошло. Да и без того стряслось немало. Как она теперь посмотрит в глаза обоим?

Гнеда сокрушённо понурилась. Неужели Бьярки настолько ненавидел её, что готов был пойти на бесчестье? Но разве можно целовать того, кого ненавидишь? Всё это никак не укладывалось в голове девушки, и она решила больше не думать о случившемся.

Гнеда велела Сторониславе отослать плащ своему спасителю, и каково же было её удивление, когда чернавка вернулась с небольшим лукошком, наполненным отборными орехами и пахучей княженикой. Внимание Стойгнева тронуло Гнеду, но одновременно что-то тревожное, похожее на нехорошее предчувствие, кольнуло в груди.

В последнее время девушка много и часто думала о княжиче. О том, с какой неожиданной добротой он отнёсся к ней на посиделках, утешив простыми, ласковыми словами. О кратких мгновениях в Завежье, с запоздалой благодарностью и по-новому глядя на его поступок. Вспоминала, как испугалась, когда он с неприступной бесстрастностью решал её судьбу после глупого поединка с Бьярки. А ещё возвращалась в мыслях к откровению Фиргалла о том, что Стойгнев должен был стать её мужем. В той, другой жизни. Несостоявшейся. Которой она лишилась волей его отца.

Это были опасные, ненужные думы. Гнеда не могла позволить себе увлечься княжичем. Всё чаще приходилось вспоминать, зачем она здесь, и подобные размышления отрезвляли. Целью являлся Войгнев, и жизнь, которой она нынче жила, была ненастоящая. Гнеда пряталась за личиной, обманывая даже тех, кто относился к ней по-настоящему хорошо, как Судимир и Славута. Нельзя разрешать себе пускать корни. Привязываться. И уж тем более — к сыну того, кого она пообещала убить. Отомстить за отца. За мать. За свою отнятую жизнь.

Но вся решительность Гнеды пропадала, стоило ей увидеть Стойгнева. Почти всегда мельком, мимоходом, отчего украденные полувзгляды делались только ценнее и желаннее. Да и сам княжич не облегчал положения, ловя, ища, отвечая на её взоры, заставляя сердце девушки смятенно вздрагивать.

Гнеде временами становилось настолько страшно, что хотелось думать, будто она ошибается, подозревая, что стала видеть Стойгнева чаще обычного. Но и Славута между делом удивлённо заметила, что княжич, кажется, поселился в их усадьбе. Мог ли он и вправду приезжать из-за Гнеды? Она сознавала, что была в его глазах лишь простолюдинкой, пригретой богатой семьёй, и такому как он не пристало смотреть в её сторону.

Но он смотрел.

Гнеда слышала от дворовых девушек, что иные мужчины из бояр и дружины не считали зазорным заводить себе подруг среди челядинок. Глупые говорили об этом мечтательно, а разумные — с горечью, потому что конец у таких связей был почти всегда один. В лучшем случае, назабавившись, их отправляли в дальнюю деревню. Редко когда дети от таких союзов признавались, и соблазнённой девушке оставалось лишь воспоминание об отгоревшей любви. Иначе было с рабынями, у которых даже не спрашивали согласия, и Гнеда с состраданием думала о судьбе таких женщин.

Но сама она была свободна и могла выбирать. Стойгнев не заходил дальше взглядов, и иногда Гнеде казалось, что она выдумывает, а княжич смотрит на неё не более, чем на любую другую. Но как-то раз он заглянул в книжницу, где работала девушка, и за те несколько мгновений, что они провели наедине, душа её успела уйти в пятки. Стойгнев с необычным для него смущённым смешком сказал, что искал боярина, но его слова звучали неубедительно, а глаза странно поблёскивали в полумраке, и Гнеда смогла выдохнуть, лишь когда он, помедлив, вышел вон, извинившись, что напугал её.

Зачем княжич так поступал? Разве имел он право обнадёживать её, бедную девушку без семьи, столь далеко стоящую, как он думал, от него по происхождению? Разве не завлекал в ту же ловушку, из которой сам спас, вырвав из объятий побратима? Гнеда, наученная Фиргаллом осмыслять каждое собственное и чужое деяние, не могла не задавать себе этих вопросов. Но рядом с ней больше не было наставника, а она оставалась всего-навсего неопытной девушкой шестнадцати зим от роду, которой благоволил не просто сам княжич, а красивый молодой воин. Пытаясь оправдывать свои чувства, Гнеда говорила себе, что, сделавшись ближе к сыну, она приблизится и к отцу, что смотрит на Стойгнева только как на средство подобраться к князю. И в этом была бы доля истины, если бы она не просыпалась по утрам с надеждой на то, что княжич нынче приедет в поместье, взглянет на неё, промолвит слово. Если бы не выискивала его глазами и не трепетала бы, заприметив издали заветный багряный плащ.

Между тем Бьярки стал относиться к Гнеде ещё хуже. Если раньше боярин делал вид, что не замечал её, то теперь девушка всё чаще ловила на себе его хмурый взор. К облегчению Гнеды, они не встречались с глазу на глаз с того злосчастного дня, но даже заметив юношу издалека, она содрогалась от не скрываемой им неприязни. Бьярки сделался настолько раздражительным, что вспыхивал по всякому мелочному поводу, и Гнеда даже слышала от Стороньки о его перепалке с княжичем, возникшей, по словам чернавки, на пустом месте.

Тем временем дорога пала, и, наконец, был назначен день отъезда. Судимир на прощанье наказал Гнеде пообещать ему не пропускать бесед, и девушке не оставалось ничего иного, как безропотно подчиниться. Благо, парни приходили туда не так часто, а в отсутствии Бьярки любые издевательства снести было гораздо легче. Тем более что нападок в сторону Гнеды больше почти не случалось. Зато в первый же вечер к ней неожиданно подошла русоволосая избранница младшего Судимировича.