Ксения Сабельникова – Тишина, с которой я живу (страница 39)

Я люблю читать книжки. Разные. Но больше всего с картинками. Не потому что я ещё маленькая. Мне уже восемь лет! Если в руки попадается книжка с картинками, я всегда могу придумать свою историю, своих персонажей. А после отбоя перед сном я рассказываю свои придуманные сказки в спальне девочек. Кто-то не верит, что это я сочиняю, а кто-то просить даже почитать, так хорошо я придумываю! Например, Тихая. Она ещё совсем кроха, но уже всему верит. Она ещё совсем кроха, поэтому всему верит.

В большинстве сказок, которые я читаю, за воздушной принцессой приезжает красавец принц на белом коне, спасает её от дракона или выполняет какие-нибудь сложные задания, а потом сажает к себе на коня и уезжает с ней в закат. Я не против ни принца, ни коня, но эта поездка в закат – скука смертная. Я так и вижу, как принц протягивает мне, своей принцессе, руку и, глядя мне прямо в глаза, говорит: «Поедем вместе навстречу приключениям». И вот мы с ним на коне несёмся спасать деревни от разбойников.

Тот солнечный майский день после грозы я не забуду. Лужи блестят, тепло, и в воздухе стоит ощущение чего-то нового и грандиозного. Больше книг я люблю, когда к нам приходят взрослые. Они играют с нами, рассказывают про город и дарят конфеты или игрушки. В этот день он приходит один. Это бывает редко. Обычно они ходят по двое или трое – видимо, так интереснее. Знаю, что он уже бывал у нас раньше, с Аквамарином, но я тогда сильно болела и не вылезала из лазарета с температурой.

Вижу: идёт он, а рядом катит велосипед. Настоящее событие для всех нас: ве-ло-си-пед! Не знаю, что уж меня цепляет больше, двухколёсный транспорт или его тёплый свитер. Он идёт не спеша, улыбается. Звонок велосипеда чуть брякает на неровностях дороги и собирает у входа в Дом всех нас. Мы бросаем свои игры, важные дела и с открытыми ртами смотрим на них. Я вижу его из окна ванной комнаты и сразу понимаю, что это он. Быстро сбегая по ступенькам, расталкивая застывших ребят, выбираюсь в первый ряд.

Это Лётчик. И красивее его я никого никогда не увижу. Он останавливается метрах в семи от нас, окидывает приветливым взглядом и громко – какой же у него голос! – спрашивает:

– Кто-то хочет прокатиться?

Все молчат. Ещё бы! Новенький велосипед. Блестит под солнцем. Да кто из нас, вообще, умеет на нём кататься? Тишина затягивается, но Лётчик как истинный рыцарь готов и к такому. Это его не смущает – веселит.

– Что ж, если никто не хочет, тогда…

– Я! – делаю широкий шаг вперёд с высокоподнятой головой и ловлю на себе взгляды всех детей Дома.

– А ты не боишься? Велосипед большой, а ты вон какая маленькая.

– Я тоже большая. Ничего я не боюсь.

– А кататься умеешь?

Моя смелость тут же отступает. Я опускаю голову, чувствуя себя пристыженной, и еле слышно произношу куда-то в носок ботинка:

– Нет.

– Что ж, тогда придётся тебя научить! Иди сюда!

Чуть ли не подпрыгнув на месте, я подбегаю к нему.

– Лётчик, только осторожнее, ради всего святого! – сквозь ликующую толпу доносится голос Ведьмы.

Я взбираюсь на велосипед, пока Лётчик держит его, и вцепляюсь в нагретые солнцем прорезиненные ручки. Мои ноги едва касаются земли, едва-едва, только кончики пальцев.

– Ставь ноги на педали! – командует Лётчик.

Я уверенно ставлю ноги. Одна соскальзывает, и педаль прокручивается. Мне нравится, что сейчас всё внимание сосредоточено на мне. Я слышу, как в толпе перешёптываются. И улыбка не сползает с моего лица.

– Как тебя зовут? – спрашивает Лётчик.

– Рыжая, – я боюсь, что он отпустит велосипед, и я упаду.

– Ну, что, Рыжая, навстречу приключениям!

Моё сердце замирает. Весь мир останавливается.

Взрослые всегда знают, что такое любовь. Я ещё не взрослая, чтобы знать её. Но здесь, сейчас я чувствую, как в моём теле горит огромное пылающее солнце, способное согреть тысячи бродячих собак и бездомных кошек. Мне остаётся только вырасти и сохранить эту любовь. Вырасти и сохранить. Это же так просто!

Лётчик начинает разбег прежде, чем я успеваю это понять. Он идёт быстрым шагом, и я начинаю смеяться:

– Быстрее, быстрее! Ещё!

Я забываю о педалях и совсем их не кручу, поджимая ноги под себя. Они крутятся сами.

– Педали, педали! – кричит кто-то из толпы.

Я пытаюсь поймать их ногами и крутить. Лётчик ускоряется. Мы делаем большой круг перед Домом. Ещё один.

– Быстрее, быстрее! – если разогнаться ещё чуть-чуть, то можно взлететь в небо.

– Лётчик, осторожнее, Лётчик! – над криками ликующих ребят раздаётся голос Ведьмы.

И тут толпа начинает бежать за нами.

– Не отпускай, не отпускай! – говорю я. – Быстрее! Ещё быстрее!

– Дай нам покататься! – кричит кто-то. – Теперь наша очередь!

– Я сейчас сама!

– Сама? – переспрашивает Лётчик.

– Отпускай! – командую я, и он слушается.

Велосипед начинает заносить то вправо, то влево, круг сужается, но я кручу педали, уверенно вцепившись в ручки. Толпа бежит за мной, догоняет, обгоняет меня и начинает хвататься за велосипед.

Я падаю.

Я падаю. Падает велосипед. Раздаётся дребезжание его звонка. На секунду воцаряется тишина, и кто-то начинает смеяться и тыкать в меня пальцем. Я сажусь на пыльную дорогу. На левом локте содрана кожа, а с правой коленки тонкой струйкой к лодыжке спускается кровавая капля. Я подтягиваю к себе велосипед, но кто-то из мальчишек вцепляется в него с другой стороны и тянет на себя.

– Отдай!

– Теперь моя очередь!

– Я следующий! – рук становится больше.

Я вскакиваю и изо всех сил тяну велосипед на себя. Он позвякивает, словно прося о помощи.

Ведьма убирает мои руки с велосипеда, я протестую.

– Хватит, – непонятно, сердится она или жалеет.

Лётчик садится передо мной на корточки и спокойной спрашивает:

– Несильно ушиблась?

Я начинаю плакать. Неожиданно для себя. И не просто плакать, а навзрыд, захлёбываясь своими слезами. Я утыкаюсь в свитер Лётчика, и он прижимает меня к себе. Лётчик поднимается со мной на руках и передаёт меня Ведьме.

– Ну, всё-всё, – её голос мягкий и тёплый, – сейчас промоем и обработаем царапины.

Как она не понимает? Я ведь рыдаю не от царапин. Что такое царапина? Пустяк.

Она уносит меня.

Из окна медкабинета я вижу, как катаются ребята, и мне теперь не радостно, а грустно. Когда Ведьма отпускает меня, я спускаюсь на крыльцо и стою, прислонившись к деревянной опорной балке. Мне уже не хочется кататься на велосипеде.

Меньше всего я люблю Пламя. Раньше я вообще не задумывалась, с кем из взрослых мне интереснее, но Пламя я прям терпеть не могу. И меня передёргивает больше всего, когда нас с ней сравнивают, ведь мы обе рыжие.

Он часто приходит с ней. Она старается быть доброй и милой, но это только раздражает. Вечно таскается за Лётчиком, как сырой лист, прилипший к ботинку. Из взрослых тётенек мне больше всего нравится Суфле. Она мягкая. Внутри. Как пирожное с кремом. И добрая. А не старается таковой быть. Однажды она пропадает на долгое время. На очень долгое время.

Тем днём Суфле навещает нас и по традиции одаривает конфетами. От её мягких рук пахнет солнцем и травой, хотя Водоросля утверждает, что от неё пахнет зефиром, но мальчишки никогда толком не скажут, какого цвета свитер, или чем пахнет чай.

Традиционно в читальном зале Суфле рассказывает нам о том, что происходит в городе. Я сижу рядом с ней, так что моя рука касается её ноги. Когда становится поздно, Ведьма уводит нас спать. Но мне не спится. Сон – самое скучное занятие для тех, кто готов к приключениям. В эту ночь сильный дождь пытается пробить окна и крышу, и под весь этот стук совсем уж не уснуть.

Сегодня дежурит Пастух. Он любит точить карандаши и читать книжки без картинок, делая на полях пометки. Я спускаюсь и минуты три стою, не решаясь подойти. Пастух поднимает голову и замечает меня:

– Опять шило в одном месте, – бурчит он.

Я радостно подскакиваю к нему. Он только делает вид, что не рад мне, но ему одному скучно, я знаю. Он не может не быть мне рад. Откуда-то из-под стола он достаёт пожелтевшую раскраску с кругами от чашки и кучу тупых карандашей. Я беру и, взобравшись на стул, приступаю к делу.

– Сейчас покажу, как надо, – он подтягивает раскраску к себе и начинает ножичком водить прямо по грифелю карандаша над ней. Стружка падает на бумагу. – А теперь вот так, – он отрывает маленький чистый кусочек бумаги и начинает им растирать стружку.

– Как здорово! – восклицаю я. – А теперь можно сюда зелёного?

Через несколько таких просьб он доверяет мне ножичек, и я аккуратно пытаюсь добиться того же результата, что и у него. Получается не сразу, но в целом получается.

Я докрашиваю пруд, когда в дверь кто-то стучится. Пастух поднимается и идёт её открывать. В дверях стоит высокий, мокрый от дождя. Он меня пугает.