Ксения Полковникова
Русская демонология
Мертвецы о железных зубах, змеи-прелестники и кикимора кабацкая
Научный редактор: доктор филологических наук, доцент С. В. Алпатов
© Ксения Полковникова, текст, 2025
© Анна Жданкина (Infuria), иллюстрации и обложка, 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
Дьяволы разные
Мы, озерные, речные, лесные, долинные, пустынные, подземные и наземные, великие и малые, мохнатые и голые, все друг дружке о себе знать дадим!
Исполнена есть земля дивности. Неявственные бесчисленные духи населяют как освоенные человеком пространства, так и непроходимые леса и болота. Опасность подстерегает всюду: в полуночной бане моются черти, в лесной чащобе хохочет и страшно свистит леший, а в проклятом логу мерцают огни и слышатся стоны заложных покойников. Завеса между миром человеческим и потусторонним тонка, и время от времени нечистая сила проникает в наш мир, равно как человеку изредка удается побывать в ином мире, будучи похищенным и унесенным.
Рассказы о встрече с нечистой силой – самая темная, призрачная сторона фольклора, где на первый план выходит категория мистического. Это не просто фантазия или байка об удивительном случае, это страшное, тревожное повествование, личное впечатление от соприкосновения с неведомым. «И кто-то осторожно стукнул в дверь – весь ужас правды понял я теперь!»[1] Для былички характерен момент внезапного осознания, обличения демона, явившегося во плоти. По хвосту и «спине корытом» признают змея-любовника, принявшего облик умершего мужа, а по копытам и рогам, вдруг мелькнувшим у случайного попутчика, – черта или лешего, заманивающего в трясину. Самое захватывающее в быличке – не столько факт встречи со сверхъестественным существом, сколько само ощущение опасного, потустороннего.
Сведения о персонажах народной демонологии транслируются в мифологических рассказах и часто включенных в их структуру демонологических поверьях – особых предписаниях, касающихся правильного обращения с мифологическими персонажами. Если мы взглянем на фольклорный текст, то увидим, что формула «До двенадцати часов в баню не ходят, а то обдерихи задерут. Ребенка не оставляют в бане одного, могут обменить» – это поверье, в то время как сам рассказ, описание конкретного случая подмены, следует далее: «Слыхала же, что обменивают. В Земцово дитя подменили. Двадцати годов его вихрь подхватил и унес на небо, обмененного-то…» [161. С. 117]. Некоторые персонажи могут встречаться в других фольклорных жанрах – сформированных под влиянием христианства легендах, в которых «отпадшая» сила ведет происхождение от сверженных с небес ангелов или спрятанных детей Евы, и сказках, если речь идет о глупом черте, но в сравнении с мифологическим сказочный образ претерпевает существенную трансформацию.
В нашей работе мы будем оперировать принятыми в русской фольклористике терминами мифологический рассказ, быличка, бывальщина. Так, исследовательница Э. В. Померанцева предложила разграничивать быличку – суеверный меморат, личное столкновение рассказчика с нечистой силой, и бывальщину – фабулат, устоявшийся и освоенный традицией сюжет, не требующий личного свидетельства и близкий в отдельных аспектах к сказке [194. С. 6].
От сказки мифологический рассказ отличается именно установкой на достоверность повествования. Подразумевается, что для рассказчика это некий объект реальности, и если в существование Кощея Бессмертного, Бабы-Яги и Змея Горыныча – персонажей сказочной традиции – взрослый человек верить не будет, то в чертей и ходячих покойников – очень даже, хоть и с оговоркой «раньше-то бывало, сейчас уж нет». Иногда рассказчик демонстративно отрицает веру в сверхъестественное, как герой былички: «Брехня это все. Ничего такого нет. Я, говорит, сам черт» [31. С. 149], но все же от греха подальше крестится, входя в баню.
Интересовать нас будут персонажи мифологических рассказов о встрече с нечистой силой. Согласно определению, сформулированному в рамках московской этнолингвистической школы, мифологический персонаж – это «совокупность релевантных, устойчиво повторяющихся в традиции признаков и функций, скрепленных именем» [125. С. 51]. Соответственно, именно фольклорной традицией обуславливается набор тех или иных функций и признаков, приписываемых персонажу, а также их сочетаемость. Для описания важны наименования персонажа, генезис, внешний облик и атрибуты, места обитания и время появления, функции демона, направленные на человека или характеризующие его самого, ряд мотивов, связанных с ним, и другие признаки.
Однако нередко связка имя + функция разрывается, и от персонажа остается одна лишь номинация – о какой-нибудь хохле-мохре, помимо того, что ей пугают детей, более ничего не известно [287. С. 522]. Либо некоторые персонажи, напротив, практически лишены субъектности и проявляются через функцию – блудит, водит, пугает. Рассказчик может никак не называть персонажа, но слушатели все равно поймут, о ком идет речь, и без подсказки определят встреченного в лесу мужика в шляпе и без бровей как лешего [122. С. 15].
Также необходимо учитывать общность отдельных функций разных персонажей: к примеру, функция похищать ребенка будет свойственна как для домовых духов, банника и домового, так и для духов природных локусов – лешего и водяного, не говоря уже о черте, чей образ вбирает в себя большинство функций других мифологических персонажей.
Мифологический персонаж – не статичный, законсервированный в традиции образ, это некая совокупность вариантов, а потому следует помнить о вариативности одного и того же образа в разных ареалах, его эволюции во времени [137]. Русская фольклорная традиция неоднородна, и в местах соприкосновения с соседними культурами может наблюдаться взаимовлияние, и потому севернорусская традиция, граничащая с финно-угорской, будет отличаться от южнорусской, соседствующей с украинской и белорусской традициями. Так, на Русском Севере русалка представляется страшной косматой женщиной, расчесывающей у воды волосы, а на юге России – молодой красавицей, умершей неестественной смертью и выходящей из воды на Русальную неделю. И, опять же, в позднем фольклоре мы можем наблюдать смешанный образ русалки, сформировавшийся под влиянием книжности и массмедиа – водяную деву с рыбьим хвостом.
Дьяволов много, всех «полуденных, полунощных, водяных и древяных» не счесть, но попытаться стоит. В первых трех главах мы поговорим о духах жилых построек и природных локусов – тех, кто по ночам шуршит в избе и плещется в бане, и тех, кто подстерегает неосторожного путника в лесной чаще и у воды. Четвертая глава посвящена ходячим покойникам, встающим по смерти из гроба; пятая – обольстительным мифологическим любовникам; шестая – сложному, всеобъемлющему образу черта; седьмая – людям, обладающим демоническими свойствами, и, наконец, восьмая – мифологизированным человеческим состояниям, болезням и смерти.
Со временем страхи никуда не делись, лишь видоизменились, порождая разнообразные мифологические нарративы, построенные по модели традиционных быличек. Насмотревшись передач про аномальные явления, современный человек начинает видеть в небесах светящиеся шары НЛО, а в лесу, где некогда бродил леший, – снежного человека. Функционально близки к быличкам и детские страшилки, позволяющие пережить приятное чувство страха перед иррациональным. Красные руки, гробы на колесах и прочие гротескные демоны, оживленные детским воображением, появятся в последней главе.
Итак, вообразим, что на дворе – ненастная осенняя ночь, в трубе свищет вечер, под окошком нечисть скребется, а вы сидите у печи и слушаете про то, как бабушка водяного видала и как колдуна черти таскали…
Глава I
В ночной избе, в черной бане
Хозяева домовые, овинные, банные
Полночь. Мыши засвистели,
Глухо крякнул домовой…
Стучит, гремит Кикимора от утра до вечера,
свистит, шипит Кикимора со вечера до полуночи…
Не черен, не зелен, но таков, каков я
В серых сумерках в избе страшно: в оконце месяц подглядывает, тихонько пошуршивают мыши, а на чердаке кто-то скрипит и вздыхает. Вдруг – трам-тарарам! – шум, ерзанье… Загремит чугунками, вылезет из-под печки черный ком – кубарем покатится. Подумаешь: кошка! А кошки-то дома и нет… Скорей свечу зажигай, чтобы хозяина вспугнуть, он света боится – как-никак нежить.
В поздних этиологических легендах происхождение домового связывают с падшими ангелами, ставшими духами-хранителями локусов, или утаенными детьми Евы. Все, кого Адам с Евой постеснялись показать Богу, стали «силой темной: лесовыми по лесам, водяными по водам, домовыми по домам…» [83. С. 87]. Однако в архаических верованиях домовые духи или божества связаны с культом предков, поскольку домовой ведет свой генезис от первого хозяина дома – это родовой дух, оберегающий потомков. Если при закладке дома не была принесена строительная жертва, то первый вошедший в новый дом вскоре умрет, после чего его душа станет мифологическим хозяином-покровителем [121. С. 124], именно поэтому в новый дом первыми пускают кошку или петуха[2].
Вместе с тем домовой – тень нынешнего хозяина, сверхъестественный двойник, показывающийся в его облике. «Он такой маленький мужичок, на хозяина похож» [59. С. 13] – каковы хозяин или хозяйка, таков и домовой. «А бывает, домовой обращается и в людей, и в зверей. Раз девушка одна рассказывала: поговорила она дома с отцом, выходит, а он во дворе стоит. Девушка в дом – отец спит. А знать, тот, во дворе который, домовой был» [163. С. 19]. Не случайно гибель духа-двойника означает смерть хозяина или кого-либо из домочадцев, а само столкновение с ним – верное предвестье кончины.
