Ксения Полковникова – Русская демонология. Мертвецы о железных зубах, змеи-прелестники и кикимора кабацкая (страница 3)

«Приехали новые хозяева со своим домовым, тут и сошлись два домовых. Старый нового выгоняет. Вот и пошла у них вражда. Наступит, быват, ночь, пойдут плетками хлестать по стенам, и идет шум по всему дому. Думали, думали хозяева, как избавиться от старого домового, и надумали, открыли дверь и сказали: “Уходи, уходи, у нас свой хозяин”. Так и прогнали» [163. С. 52].

С другой стороны, в севернорусских областях возникает понимание домового не как хозяина рода, а как хозяина постройки [136. С. 112]. Если люди селятся в чужой дом, не попросившись у домового, он начнет их изводить: скидывать ночью с кровати, мучить скотину, греметь и пугать. Счастья в доме не будет – он скоро сгорит. «Как вечер, бывает, ходит наверху. Никого нет. Все стучит в переднем углу и кашляет. Год не прошло – дом сгорел. Гореть начал с переднего угла. Весь совсем сгорел. Потом новый дом на том месте построили – опять все не по ладу: стучало все, скотина дохла, куры не неслись, молоко портилось – все плохо» [59. С. 16]. Недовольный домовой выживает новых хозяев из дома, подобно полтергейсту-кикиморе. «У ней в доме, как полночь, все гремит во дворе, на повети, так и дрогнешь!» [166. С. 5]. В таком случае остается лишь попроситься у домового, поднести хлеб-соль и надеяться, что он примет жильцов.

Свой хозяин водится в каждом доме, даже в нежилой избе, «есть и отшельники-домовики: они поселяются в пустых фатерах, в которых проезжие и прохожие останавливаются на роздых» [190. С. 198], и потому ночевать, не спросившись у него, нельзя. Другое дело, что существо, обитающее в нежилом доме, куда ближе к злому духу или нечистому мертвецу, нежели к домовому хозяину.

«Однажды мужичок заблудился. Шел-шел, кругом никого, и вдруг увидел избушку. Заходит, видит: икона в углу висит, мужик и молвит: “Матушка-избушка, пусти меня ночевать, спаси от темной ночки!” Лег спать. Вдруг ночью кто-то его стал швырять да по избе таскать… Мужик так испугался, что сразу нашел дорогу домой. Говорят, это его домовой так отделал, то ли не понравился ему мужичок, то ли разрешения переночевать спросил только у избушки, а надо было к нему, хозяину, обратиться» [161. С. 91].

Этот мотив повторяется и в рассказах о лесной избушке, где на постой просятся у лешего.

Известно, что домовой не только следит за хозяйством и ухаживает за животными, но и мучает скотину, которая ему не по нраву – мастью не вышла, ведь каждый домовой питает пристрастие к определенной масти: вороной – если он сам вороной, пегой – если сам пегий. «Если он лошадку любит, он ее расчешет, размажет, не любит – все от нее заберет и гоняет по хлеву» [59. С. 15]. «Разве это лошадь, это кляча» [195. С. 249] – отзывается недовольный домовой о новой лошади; про таких животных говорят, что они пришлись «не ко двору». «А у меня серых овец не любила [ласка], дак все гоняла овец до ноци, не любила <…> Заберется на спину и гоняет» [162. С. 45]. Домовой всю ночь гоняет нелюбимую скотину, причем загнать ее он может до смерти, не дает есть, щиплет, щекочет – так, что наутро та в мыле и вся дрожит, – обмазывает грязью, губит приплод, выщипывает шерсть, как кикимора: «Спина вся обглодана, шерсти нету у овец» [32. С. 110]. Вредить подобным образом может и чужой домовой, по злобе напущенный колдунами.

Чтобы домовой не мучил скот, в хлеву нужно держать козла, которого он боится. «Она [ласка] козлиного духу не любит. Козла надо, вонючего козла» [161. С. 105]. Отмечается, что склонен гонять животных именно зооморфный домовой в виде ласки: «Вобще-то дедушко добрый, это, говорят-де, зверек такой есть – ласка, вот он обижает» [161. С. 79]. Действительно, есть локальная тенденция к разграничению ипостасей домового-доможила – духа-покровителя, живущего в доме, и дворового, который ухаживает за скотом в хлеву или, напротив, мучает его [103. С. 325]. Однако чаще всего номинации домовой и дворовой являются синонимичными, относящимися к одному персонажу, и лишь в некоторых областях происходит их четкое различение [136. С. 101].

Ночами домовой изводит и животных, и хозяев. «Спать боюсь. Только глаза закрою, так Тихон Трифонов из погребца выходит и целоваться лезет, с бородой такой» [31. С. 100]. Он пугает, расцарапывает лицо в кровь [163. С. 26] и сильно, до синяков, щиплется: «Руки все в пятнах синих. Так если нигде не ударялась – так что? Домовой кусат» [163. С. 24], причем щипки и укусы либо ничем не мотивированы, либо служат наказанием за неправильное поведение или предупреждением о грядущих бедах: «Домовой давить будет, если двойной такой синяк, скажут, домовой укусил – это перед покойником» [162. С. 40].

Помните серию картин И. Г. Фюссли «Ночной кошмар», где отвратительного вида демон-инкуб восседает на груди спящей, удушая ее и наводя чудовищные видения?.. В европейской традиции популярны представления о марах, давящих людей во сне; у западных и южных славян подобным промышляет демон змора [127. С. 343], а у восточных славян – домовой, это его персонажеобразующая функция. И действительно, по ночам домовой наваливается на человека, душит и «гнетет» его во сне, оправдывая прозвище – гнётушка: «Это гнётушка гнетет» [162. С. 41]. Некоторые информанты пытаются логически объяснить свои кошмары: «Меня тоже давливал. Давливал. Но это прилив крови» [166. С. 7], но мы-то знаем, что это не сонный паралич, а домовой. На кота тоже не следует грешить: «Меня всю ночь давил домовой. Лежу я на спине, подходит ко мне котик. Я говорю: “Котик, котик!” – и глажу его. А он говорит: “Я не котик, я домовик!” – да как придавит меня!» [138. С. 282].

Почуяв, что домовой давит, нужно спросить: «К добру или к худу?» Иногда он молчит, иногда отвечает: «К добру, – дак хорошо, а к лиху, – дак плохо» [161. С. 92], но последующие радостные или горестные события всегда связываются с его ночными предвестьями-удушениями. «Давит – это предвещанье. Сыну было у меня четырнадцать лет, в школе учился. Сына я в больницу отправила: чесотка у него была. Я на печку легла. Вдруг ко мне старик лезет. А от мамы я знала: “К худу ли, к добру ли?” Я спросила, а он: “К худу. Шестнадцать лет будет и умрет”. Два года прошло, и Шуру задавило у дома трактором» [59. С. 18]. Отогнать домового-душителя, как и любого черта, можно крепкой матерной бранью, ведь ничего иного спросонья в голову и не придет.

Получается, в русской традиции прогностическая и «полтергейстная» функции домового сосуществуют [136. С. 129]. Уже упоминалось, что перед смертью хозяина домовой показывается в зримом облике, а также начинает стенать, выть и плакать по ночам, сближаясь в этом контексте с божеством судьбы. «А еще быват, домовой на жердоцке плаце, вое. Это не к добру ведь. У меня плакал, дак братьев двух убили» [162. С. 44]. Ревут домовые и перед всеобщим бедствием – пожаром.

«Дом один сгорел. В которую ночь сгорел, в ту ночь домовой вышел из этого дома в одиннадцать часов. Все оглядывался и ревел: “У-у-у!” А соседка видела его – в белом халате – и побоялась сказать, предупредить хозяев, что гореть будете. И ночью сгорел двухэтажный дом. Все сгорело. Сами в окошко выскочили и не знают, как и от чего загорелось» [260. С. 241].

Определенное значение имеет прикосновение домового: если он касается человека голой, холодной рукой – это дурной знак, но если мохнатой, теплой лапой – это к добру [121. С. 179], тот же смысл считывается и при гадании на Святках, где домовой дух-оракул, приоткрывая судьбу гадальщиц, должен погладить их по заду[6]. Также среди физических проявлений симпатии домового можно назвать плетение кос, их домовой «нализывает» или заплетает не только любимой скотине, но и хозяину с хозяйкой, если он к ним благосклонен. «У меня мама была. У нее косу вила суседиха. <…> Засуслит – не можно никак расчесать. Остригать не велели: говорят, голова заболит» [59. С. 17]. В славянском фольклоре заплетать волосы человеку или животному могут самые разные мифологические персонажи, но генетически мотив заплетания волос связан с мотивами прядения ниток и тканья, что в большей степени характерно для домовых духов-покровителей [71. С. 224].

Отдельная группа сюжетов связана с взаимоотношениями домового и человека. Домой, как леший и водяной, падок до прекрасного пола – тем более что утаскивать возлюбленную в лес или подводный дворец ему не нужно, она всегда под боком, – и даже является женщинам в облике умершего мужа, присваивая функцию мифологического любовника. «Мужа убило, я по нем плакала. Он как будто приходил ко мне. Дворовой аль кто» [162. С. 25]. В одной бывальщине домовой дух, подобно огненному змею, до смерти замучил старую деву, которая решилась-таки выйти замуж и избавилась от заплетенных им косичек – проявления нежичьей любви. «На другое утро надо было венчаться – пришли к невесте, а она лежит мертвая и вся черная: дворовушко ее и задавил» [153. С. 41]. Ту же «неумолимую любовь» выказывают и домовые духи женского пола [273 С. 136] – домовихи, дочери домового, но сведения эти довольно редки, в схожих рассказах упоминается «гуменникова дочка», которую парень, покрестив, берет в жены [164. С. 298].

Как самый близкий к человеку нечистый, домовой уносит недобрым словом помянутых, нежеланных детей и тайно воспитывает их вместо горе-родителей: тогда говорят, что ребенок «похищен царем домовым» [83. С. 94]. «Мать свою дочь прокляла. Подполянник и затащил ее к себе в подполье» [274. С. 326]. Если мать, родив неподъемную двойню, в сердцах скажет: «Хоть бы одну-то подпольник взял» [235. С. 68] – он утащит девку в подполье, где она, проклятая матерью, незримо проживет бок о бок с семьей, пока ее не выдадут замуж в подполье чужое.