Ксения Петрова – Клан Черного дракона (страница 6)
Внутри меня закипает возмущение. «Что это такое? – мечутся мысли. – Сначала без спроса утаскивает меня в подсобку, словно дракон своё сокровище, потом обнимает, потом целует… А теперь ещё и спать вместе предлагает?!»
Нет, мне, конечно, поцелуй понравился. Даже очень. Но это вовсе не значит, что мы должны спать вместе! Он же сам сказал, что поцелуй ничего серьёзного не означает!
– Спи! – бросает он командным тоном.
– Ха, а ты ничего не попутал? – не выдерживаю я. – Сам сказал, что поцелуй ничего серьёзного не будет значить, а теперь предлагаешь мне спать с тобой вместе? И вообще, руки свои убери! Чего это ты их распустил? И, кстати, как мне помнится, у тебя есть девушка! А ты со мной по подсобкам целуешься и руки распускаешь!
Он глубоко вздыхает, открывает глаза и смотрит на меня суровым взглядом. Но руки не убирает – наоборот, обнимает ещё крепче и притягивает меня ближе к себе, так что его голова ложится на мою макушку. Затем низким, чуть хриплым голосом произносит:
– У меня нет девушки. То, что она сама себе придумала и этот бред всем говорит, – это её проблемы. Наши семьи дружат очень давно, и из‑за этого мы с Ли знакомы с самого детства. В детстве мы часто играли вместе. Как‑то наши мамы пошутили, что, возможно, когда мы вырастем, мы с ней поженимся и благодаря нам наши семьи соединятся. А Линет восприняла эту шутку всерьёз и всё это время бегала за мной. Но это всё детские забавы, которые сейчас уже ничего не значат.
– Но ты же перед поцелуем сказал, что он ничего серьёзного для нас не будет значить?
– Да, мне сейчас не нужны отношения. Я тебя поцеловал, чтобы успокоить, и обещаю, что больше тебя не трону. Поэтому можешь спать спокойно.
– Э‑м‑м… Но ты сейчас меня обнимаешь и спишь со мной вместе!
– Мне спать больше негде. Это единственный матрас и подушка. И, более того, если ты будешь спать одна, то замёрзнешь и простынешь. А так – тепло от тела.
– Ладно, – неохотно соглашаюсь я. В глубине души я понимаю всю абсурдность ситуации и нелепость этих аргументов, но мне совсем не хочется, чтобы он перестал меня обнимать или оставил одну. Пусть только сейчас, только сегодня я побуду этой доверчивой дурочкой. Да, только сегодня…
– Мышка, а расскажи мне, почему ты боишься грозы? – неожиданно спрашивает он.
Я замираю от неожиданности – не уверена, что готова делиться этой тайной. Но потом, осознавая, сколько он сегодня для меня сделал, решаю, что могу доверить ему эту историю.Я глубоко вздыхаю и начинаю говорить ,голос звучит тихо, почти не слышно …
Глава 8
Эллис 13 лет назад
Это произошло, когда мне было четыре года. Я тогда попала в приют. Сама я не помню ничего: ни своих родителей, ни что произошло, ни как я оказалась здесь. Единственное, что мне известно, – из собственных документов. В примечании сухо, без намёка на сочувствие, написано: «В приют пришла сама, без документов и без личных вещей».
Вот так. А когда я подросла, одна из работниц приюта, тётя Марта, рассказала мне кое‑что ещё. Она говорила это шёпотом, оглядываясь по сторонам, будто боялась, что стены могут услышать:
– Когда ты появилась у нас на пороге, вся твоя одежда была в саже и крови. Ты не разговаривала – просто стояла и смотрела в пустоту, словно душа покинула твоё тело. Вызвали полицию, но те ничего не смогли найти: ни откуда ты, ни чья эта кровь, ни кто твои родители. Вообще ничего!
Так я осталась жить здесь. Только вот это место оказалось хуже ада.
Нас толком не кормили. Еду давали раз в день: какой‑то водянистый суп с плавающими капустными листьями или разваренную кашу, иногда – мутный компот. Очень редко – пару гниловатых яблок или сушёных груш, да ещё ломоть чёрствого хлеба. Мы помогали работникам приюта независимо от возраста – все без исключения работали: мыли холодные каменные полы, протирали пыль с ветхих шкафов, штопали старую одежду, превращая её в лоскутное безобразие. Те, кто постарше, помогали на кухне или трудились в запущенном саду, где росли кривые яблони и чахлый крыжовник.
А тех, кто отлынивал или не слушался, жестоко наказывали: били розгами до кровавых полос на спине, закрывали одних в тёмной чулане, лишали еды на сутки, нагружали ещё большим объёмом работы.
И вот, когда мне исполнилось шесть, в один злополучный день меня кто‑то запер в туалете. Душная, тесная каморка с затхлым запахом сырости. Из‑за этого я опоздала на обед. Естественно, мне никто не дал еды – и я ходила весь день голодная. Желудок сводило от голода, во рту пересохло, голова кружилась, а есть хотелось ужасно, до слёз.
Вдруг ко мне подошла Аннабель – добрая и отзывчивая девочка с веснушками на носу и косичками, заплетёнными розовыми ленточками. Она всегда делилась последним кусочком сахара и умела рассмешить даже в самый хмурый день. Она протянула мне три куска хлеба и тихо, заговорщицки, сказала, что спрятала их специально для меня. Её глаза светились добротой, и я поверила ей, поблагодарила и взяла хлеб.
Но едва я успела съесть один кусочек, как в комнату вбежала наша управляющая. Её лицо исказила ярость, голос прозвучал резко и холодно, как удар хлыста:
– Кто из вас посмел воровать?!
Она окинула взглядом комнату и тут же заметила меня – с кусками хлеба в руках. Оказалось, Аннабель вместе с несколькими ребятами пробрались на кухню и съели половину припасов: что‑то надкусали, что‑то просто испортили. А вину решили свалить на меня!
Я отчаянно пыталась объяснить, что не виновата, умоляла поверить мне, показывала на Аннабель, но никто не слушал. Вдобавок они подкинули хлеб ещё одному мальчику – тихому, хрупкому парнишке с большими испуганными глазами, который и слова против сказать не мог. Его звали Кристофер, ему было всего четыре года – почти как мне, когда я сюда попала.
Нас высекли розгами. Били сильно, безжалостно – ни крики, ни плач, ни мольбы о пощаде не остановили их. Плеть свистела в воздухе, оставляя жгучие полосы на коже. Больше всего досталось Кристоферу: это было его второе наказание за неделю. После порки нас заперли одних в комнате на целых три дня – без еды, без воды, в полной тишине, нарушаемой лишь нашими всхлипами и тихими стонами боли.
Первый день мы просто лежали на холодном каменном полу, почти не двигаясь, стараясь сохранить последние крохи тепла. На второй я начала шевелиться, пыталась собраться с силами, но Кристофер всё так же лежал, тихо кряхтя от боли. Когда я подошла к нему и осторожно дотронулась до плеча, то поняла: у него сильный жар. Лоб пылал, дыхание было прерывистым, он бормотал что‑то несвязное, глаза были закрыты, а щёки раскраснелись.
Я подняла крик, звала на помощь, стучала в дверь кулаками до синяков, била ногами в тяжёлое дерево, но никто не приходил.
На третий день начался сильный дождь. За окном бушевала гроза, сверкали ослепительные молнии, а оглушительные раскаты грома сотрясали стены, заставляя нас вздрагивать. Кристофер всё не приходил в себя – бредил, метался, его тело горело, словно в огне. Я без устали звала на помощь, выкрикивала его имя, молила, чтобы кто‑нибудь пришёл, чтобы нам помогли.
Однажды к двери кто‑то подошёл. Грубый голос прорычал, словно рычание зверя:
– Если ты не заткнёшь свой рот, я высеку тебя ещё раз и оставлю здесь ещё на три дня!
Но я не прекратила. Сквозь слёзы, сквозь боль и отчаяние, задыхаясь от рыданий, я кричала:
– Помогите, пожалуйста! Он же умирает! Пожалуйста, помогите! Ну пожалуйста! Я вас умоляю!
Дверь всё же открыли. Но вместо ожидаемой помощи я получила резкий удар по лицу – голова мотнулась в сторону, во рту появился металлический привкус крови. Когда я упала на пол, кто‑то пнул меня ногой в живот. Затем дверь снова захлопнулась, и всё стихло.
Со всей своей болью, с последней каплей сил я подползла к мальчику и обняла его, прижимая к себе так крепко, как когда‑то, наверное, обнимала меня мама. Под раскаты грома и шум проливного дождя, заглушающего мои тихие всхлипы, я уснула, прижимая к себе Кристофера – малыша с тонкими ручками и бледным личиком.
Когда я проснулась, Кристофер уже не дышал… Его маленькое тело остыло, глаза были открыты, но смотрели в никуда.
Ещё один день я провела в одной комнате с ним. Мир вокруг потерял краски, время остановилось, а внутри образовалась пустота – холодная, бездонная пропасть. В конце концов я упала в обморок и очнулась уже в лазарете. Белые стены, резкий запах лекарств, чужие лица… Но я всё ещё чувствовала тяжесть маленького тела в своих объятиях и слышала отдалённый раскат грома, который с тех пор навсегда стал для меня символом боли и утраты.