Ксения Павелко – Пылай для меня (страница 7)

Он ждал. Тишина сгущалась, как кровь на ране.

– Ничего не хочешь рассказать? – он глубоко вздохнул, и этот вздох был полон театрального страдания.

– Нет. А ты?

Последовал укол. Слабый, не точный:

– Я не задерживаюсь после работы до трёх ночи.

– Так у тебя и работы нет. – Ответный удар. Быстрый, безжалостный. Я сама испугалась своей жестокости.

Больше ни слова. Я отвернулась.

В ушах стоял шум фонтана, а на ладони горел след его прикосновения.

Чувство накрыло меня с головой, как волна, и потащило прочь. Прочь от бетонной коробки, озябшей постели, мёртвого молчания.

~

Утро началось не с будильника, а с тихого уведомления в телефоне: «Кредит полностью погашен». Цифра ноль смотрела на меня с экрана бездушным, но желанным взглядом. Это была последняя нить, связывавшая меня с той реальностью – с белизной больничных стен, въевшимся в ноздри химическим запахом и плоскими, как монеты, глазами врачей.

Облегчение разлилось по венам – густое, как сироп. Достаточное сладкое, чтобы крепко заваренный чёрный чай показался вкуснее.

Вот уже сколько лет этот крепкий чай – мой личный дозор. Напоминание: сначала расплатись со всеми долгами, а уж потом пируй. А пока… Как говаривала бабушка: «он хоть и горький, да не горчее того, что судьба подносит».

Шнуровка платья запуталась и волосы скользнули по спине напомнив легкое прикосновение Виктора.

И что он только у меня в голове, гнездо свил что ли?

Раздражённо вздохнув, я села на диван. Я провела с ним весь вечер и часть ночи, а рассказать Кириллу было решительно нечего.

Потянулась за чашкой, и краем глаза поймала всплывшее уведомление: «Ну и как тогда?» От Олега.

Словно лёгкий щелчок по больному нерву.

Отравляющее любопытство кольнуло под ребро. Я сделала глоток чая, обжигая язык, и движением, полным странной, мазохистской жажды, открыла чат.

Олег: «Ну и как тогда?»

Вит: «Да хрен его знает. Она на развод подавать собралась.»

Олег: «Держись, братан. Может, еще поговорить? Выяснить, чего она хочет?»

Пауза, которая тянулась вечностью. И потом – не слова, а лезвия.

Вит: «О чем? Я ее в глаза видеть не могу. Не потому что ненавижу. А потому что вижу в них то, кем я стал. Нищим неудачником, который не смог ни ребенка спасти, ни жену удержать. Она работает, как лошадь, а я… Я даже нормальную работу найти не могу. Она права, я – мусор. И самое ужасное, что я не знаю, как это исправить. Просто нет сил больше. Кончились.»

Я вырубила компьютер. Резко, одним движением. Оборвавшийся гул вентиляторов оглушил меня, будто в уши насыпали раскалённого песка. Это не было жалостью. Не было триумфом. Это была тошнотворная тяжесть чужого падения – вина за саморазрушение, в которое я отказалась последовать. Я смотрела в эту пропасть, зная, что не протяну руку.

«Дура, – прошептала я, с силой проводя ладонью по лицу. – Просто дура».

И офис встретил меня, как встречает строгий родитель провинившегося ребёнка – холодно, с запахом остывшего кофе и пылью, осевшей за ночь на мониторах, подобно пеплу. Без людей это место было скоплением мёртвой техники – бездушных, чёрных саркофагов, хранящих тайны вроде той, что я только что прочитала дома. Но это был мой саркофаг. И сегодня его стерильный холод был мне роднее духоты чужой квартиры.

– В восемь утра ты можешь до кого-то дозвониться? – Разрезал тишину голос за спиной. Я обернулась. Саша.

– Многие уже в пути, стоят в пробках. В это время они чаще берут трубку.

Он лениво опустился в кресло рядом. Я инстинктивно отстранилась.

– Знаешь, я за тобой наблюдаю, – произнёс он негромко, обжигая словами нервы.

– И что же ты видишь? – спросила я, сама удивляясь своему спокойствию.

– Вижу, как старательно ты вписываешься. Особенно – в компанию моего брата.

В воздухе повисло тягучее, невысказанное обвинение. Я упёрлась взглядом в экран, силясь разглядеть в расписании хоть какой-то смысл.

– Кирилл – приятный собеседник и блестящий профессионал. Мне есть чему у него поучиться.

– О, да, – прошептал он, наклоняясь так близко, что я почувствовала терпкую волну его кислого парфюма. – Он тебя многому научит. Только смотри, не переучись.

Слова стекали с его губ ядовитой патокой.

– Саша, у тебя есть ко мне претензия? Говори прямо.

Он отпрянул с комическим ужасом, подобно отброшенному щенку.

– Помилуй, какие претензии? Я просто беспокоюсь. Ты так легко сошлась с Кириллом… Боюсь, ты питаешь иллюзии. Решишь, что ты здесь своя, почти член семьи.

Его сладкая, уничижительная нежность ошпарила меня. Это было не беспокойство – это была демаркация. Чужачка.

– Мои иллюзии – моя личная территория, – я сделала движение, чтобы встать, но он оставался неподвижным, продолжая блокировать меня в кресле. – А сейчас мне нужно работать.

– Разумеется, работай, – наконец поднялся он, окидывая меня оценивающим взглядом.

Тревога, до этого клубящаяся где-то на периферии, сгустилась в плотный комок, когда в дверях колл-центра возник Анатолий Павлович.

– Доброе утро, – сухо бросил он, делая несколько шагов в нашу сторону.

Осанка Саши мгновенно преобразилась, тело наполнилось подобострастной энергией, а лицо расплылось в беззаботной, почти мальчишеской улыбке.

– Доброе!

Анатолий Павлович проигнорировал эту мгновенную метаморфозу.

– Через полчаса – собрание.

Александр вышел, и я впервые за это утро позволила себе выдохнуть.

Спустя полчаса я, с трудом гася внутреннюю дрожь, смотрела на спину начальника стоявшего у окна.

Наш отчёт был закончен, и в кабинете висел лишь унылый бубнёж Александра о планах.

– Саша, – голос отца прозвучал резко, как пощечина. – Две продажи. За три месяца.

Он сказал это спокойно, но каждое слово вжимало Сашу в пол, заставляя сутулиться всё ниже.

– Объясни мне. Объясни, почему твой брат и эта девочка, которая вкалывает как проклятая, пока ты катаешься на машине, которую я тебе купил, показывают результат, а ты – нет? Они – будущее этой компании. А ты? Скажи мне, кто ты?

– Я… я стараюсь, – выдавил Саша, сжимая кулаки до побеления костяшек.

– Стараешься? – Отец коротко фыркнул, откинулся в кресле и смерил его взглядом, полным ледяного презрения. – Старания не оплачиваются. Оплачивается результат. Посмотри на Виктора.

Он кивнул в сторону молчаливого руководителя, стоявшего вполоборота, будто изучая пейзаж на стене. Его отстранённое присутствие было в тот момент самым унизительным. Он был живым воплощением беспристрастной оценки, свидетелем, чья тишина звучала громче любого крика.

– Он приехал из Питера и за неделю сделал то, что ты не смог за три месяца.

Виктор молча и внимательно наблюдал за разбором, медленно поглаживая бороду.

– Я твой сын, – прошептал Саша, и сразу же замолк, осознав уязвимость этих слов.

– Именно потому ты до сих пор здесь, – безжалостно парировал наш руководитель. – Исправляйся. У тебя месяц. Или я найду для тебя место. Там, где ты не сможешь тянуть на дно дело всей моей жизни.

Саша вылетел из кабинета первым, и оглушительный хлопок двери отозвался в тишине взрывом.

– Свободны, – не глядя на нас, отсек Анатолий Павлович, махнув рукой.

День тянулся мучительно, нудно, словно резина, растягивая каждую секунду.