Ксения Павелко – Пылай для меня (страница 2)

Один-единственный, потёртый ключ от двери дома. Он ждал. Лежал в кармане непосильным грузом, который так хотелось оставить под дверным ковриком и уйти. Уйти навсегда.

И Кириллу хотелось того же. Не трусливо сбежать, а уйти с твёрдым правом на свою жизнь.

Он закурил и нехотя заговорил:

– Завтра приезжает один руководитель на стажировку. Ты хорошо располагаешь к себе людей. Поможешь разведать?

Он был моей единственной опорой. Я кивнула.

Конечно помогу.

Окно моего дома пылало на лице ночи жёлтым, гнойным светом. Я толкнула калитку, и её скрип был похож на стон старого пса, которому наступили на лапу. Дом не спал. Он бодрствовал – тяжёлый, насыщенный немыми упрёками, как тело, налитое формалином прошлого.

Взгляд зацепился за щель между рамой и шторой. Тускло поблёскивала металлическая собачка. От замка розовой курточки. Та самая. Я забыла её там в тот день, когда разбирала вещи. В тот день, когда проревела над ней часа два, а потом убрала подальше. Немой укор. Я вырвала взгляд. Сердце застучало в висках. Ключ с скрежетом вошёл в замочную скважину.

Одноэтажная бетонная коробка встретила меня запахами сырой штукатурки, дешёвого пластика и шуршащего отчаяния. Да, отчаяние имеет запах. Он узнаваем даже в парфюмерном магазине. Затхлый, сладковатый, как гниющее дерево.

Хозяева, строя этот сарай для винограда, и не думали, что в нём будут коротать свои дни люди.

В комнате Виталий сидел перед телевизором. На столе стояла тарелка, накрытая крышкой. Рыба с картошкой. Моё «простое».

– Я поел. Это тебе. Разогрей.

Не ждал, но оставил.

– Спасибо, – прошептала я, голос сорвался.

Есть не хотелось, но я разогрела и села за стол, машинально проглатывая куски. Он вышел, поставил передо мной стакан воды.

– Почему так поздно?

– Много работы. – Я отпила. – Посидели с Кириллом в баре.

Он кивнул. В его глазах не было привычного укора. Только усталость.

– Ты могла бы предупредить.

Предупредить? О чём? О том, что мне физически невыносимо переступить порог этого дома? Что каждый вечер – это игра в счастливую семью, в которую никто из нас не верит? Сказать, что я тону, Вит? Ты бы услышал? Или просто ещё раз вздохнул, как сломанный механизм?

– Да, – согласилась я тихо. – Могла. Не подумала.

Он сел напротив, его пальцы принялись барабанить по столу старый, нервный ритм.

– У тебя кто-то появился?

– Нет, – я бросила на него сердитый взгляд. – Реально нет. Просто… работа и все.

– Я беспокоюсь. Ты изменилась.

«А кто виноват?» – ядовитая мысль обожгла язык.

– Я устала, Вит. Просто устала.

Он помолчал, глядя на свои руки.

– Знакомый зовёт в дальнобойщики. Деньги – река. Только первое время нужно долг за фуру выплатить, поэтому процент низкий.

Я представила его за рулём фуры. Представила его разбитую машину, его двенадцать проваленных работ. Но в его голосе слышалась не привычная пустая бравада, а смутная, давно забытая надежда. Попытка.

– Это… далеко, – осторожно выдохнула я.

– Ну да. Но может, тогда… съедем отсюда.

«Съедем». Это слово повисло между нами зыбким перемирием, готовым рухнуть от одного неверного слова.

– Ты же не умеешь даже парковаться, – мягко сказала я. Старая, забытая шутка.

Уголок его рта дрогнул.

– Научусь. Фуры вроде просторнее.

Я отодвинула тарелку.

– Спасибо. Было вкусно.

Он кивнул.

Вибрация в кармане стала спасательным кругом. Я молча показала мужу на телефон и выскользнула в ночь, вжимая трубку к уху.

– Ты почему не спишь? – мой голос сорвался на шёпоте.

– Игорь свалил. Притащил два бочонка своего вина.

В её голосе не было злости – лишь изнуренная, обжитая, как старый халат, обида.

– Значит, пора тебя навестить.

– Когда одна в квартире, так тихо, аж в ушах звенит. Кажется, сейчас и этот звон перестану слышать и всё… исчезну. Ты.. приезжай. Вы же помирились?

– Не знаю. Я ничего уже не понимаю, Аля.

В трубке – лишь звон посуды. Тоска завыла внутри так громко, что я инстинктивно сгорбилась, словно от удара.

– Не хочу ныть, – голос оборвался. Я молчала, и тишина заставила её договорить: – Меня от Ленки просто тошнит!

– Сокурсница с квартирой? – я с трудом выуживала нужный образ из галереи её друзей.

– Ей за курсы визажиста машину подарили. Машину, Оль! Представляешь?

– И что? Хочешь, чтобы и тебе купили немного любви?

– Чтоб она сдохла! – выкрикнула Алина. И тут же сдулась: – …Вот поэтому Игорь меня и не любит. Я – гадюка.

– Ты ёжик. – Тишина в трубке опешила. – Вся в колючках, а развернешь – мягкая и добрая. Просто мало кто хочет разворачивать ёжика.

Дверь приоткрылась, разрезая тьму полосой света.

– Идём спать.

Простыня вздохнула холодом, будто предвидя непростой разговор.

– Почему? – его голос в темноте прозвучал приглушённо.

Потому что я здесь умираю.

Я ждала этого вопроса. Но слова прилипли к горлу комьями ваты.

– Нам нечего делить, – выдохнула я в подушку.

– Что делить? – он перевернулся, и я кожей почувствовала его взгляд. – Воздух в этой норе?

Эта «нора» была для меня берегом с острой галькой, на котором мы оба, притворяясь рыбами, медленно задыхались. И моя вина была в том, что я, в отличие от него, помнила, как пахнет море.

– Мне нужна свобода, Вит. Хотя бы просто молча посидеть в своей комнате.

– Свобода, – он повторил это слово с обречённостью. – От меня, значит.

– Не от тебя. От… этого. – Я обвела рукой в темноте, указывая на стены, на всю эту жизнь.