Ксения Л – Трещины в твоём бетоне (страница 2)

Она подняла голову. И время замерло.

Он стоял на каркасе, залитый утренним солнцем. Закатанные по локтям рукава обтягивали предплечья, прочерченные рельефом мышц и тонкими синими жилами. Белая рубашка, испачканная пылью, прилипла к плоскому животу и мощной грудной клетке, намечая каждый изгиб тела под тканью. Он что-то чертил в воздухе, и движение его руки было таким уверенным, почти агрессивным, что у Алисы перехватило дыхание. Это была не просто физическая сила. Это была плотская власть, излучаемая им, как жар от раскаленного металла.

Когда он наконец посмотрел вниз, ее сердце екнуло, упало куда-то в пятки и забилось там бешено. Его глаза – светлые, холодные, как лед в граните – прошлись по ней. Не как мужчина смотрит на женщину. Как хищник сканирует территорию. Но в этой оценке было нечто большее, что заставило кровь прилить к ее щекам и разлиться горячей волной по всему телу. Он видел не просто «ландшафтного дизайнера». Он видел ее – сбитую с толку, в нелепых лаковых лодочках, с бешено колотящимся сердцем под кофтой.

– Миша, спустись, возьми у нее сумку, – бросил он, и его голос прозвучал как приказ, от которого по коже пробежали мурашки. – Иначе она уронит в грязь эти прекрасные… Это что, лаковые лодочки?

Их взгляды встретились. В его ледяных глазах промелькнула искра – насмешка? Интерес? – и что-то еще, темное и горячее, что заставило Алису внутренне сжаться.

– Я Гордей, – сказал он, как будто представлял целую вселенную. – Поднимайтесь. Без сумки.

Отказ был немыслим. Его голос, его осанка, сам воздух вокруг него не оставляли места для сомнений. Но страх высоты был реален.

– Я не полезу туда, – выдавила она, чувствуя, как краснеет не от страха, а от его пристального взгляда, который казался почти осязаемым.

– Почему? – он наклонил голову, и тень скользнула по его резко очерченному подбородку. – Боитесь высоты? Или испачкаться?

Вызов. Чистой воды. И произнесен он был с такой непоколебимой уверенностью, что у Алисы внизу живота зародился странный, трепещущий отклик – смесь страха и возбуждения. Она скинула туфли, чувствуя себя нагой и уязвимой под его взглядом, и полезла вверх.

Подъем был адом. Каждое прикосновение к холодному, скользкому железу, каждый шаг на шатких лесах заставлял ее тело напрягаться, осознавать каждую мышцу, каждый нерв. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и оценивающий, и от этого еще больше теряла равновесие. Когда она наконец ступила на площадку, ветер рванул ей навстречу, сорвав резинку с волос. Растрепанные пряди упали на лицо и плечи. Она стояла, запыхавшаяся, в растянувшейся кофте, чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке и… живой. Невероятно живой.

Он подошел. Близко. Нарушая все границы. Его тело излучало тепло, смешанное с запахом свежего бетона, пота и чего-то сугубо мужского, дикого. Он был так близко, что она видела мельчайшие черточки на его лице, темные ресницы, обрамляющие холодные глаза, упрямый изгиб губ.

– Вы не такая, как я представлял, – сказал он. Его голос, низкий и немного хрипловатый, прозвучал прямо над ее ухом, заставив ее вздрогнуть. – Старше. С усами. И наверняка мужчиной.

Он почти улыбнулся. Один уголок чувственного рта дрогнул, и это мгновенно приковало ее взгляд к его губам. Мысли спутались. Она представила, как эти губы целуют ее шею, плечи, плавно спускаясь… Нет. Она отбросила мысль, но тепло разлилось по низу живота с новой силой.

– Алиса, – произнес он ее имя, и это было как поглаживание. Грубое и нежное одновременно. – Откуда такая дерзость в «Саду четырёх ветров»?

Она пыталась огрызнуться, говорить о компромиссах, но слова застревали в горле. Его близость парализовала. А потом он протянул руку. Не к ней. К ее лицу. Его большой палец, грубый, в цементной пыли, провел по ее лбу, смазав что-то.

– У вас здесь грязь, – сказал он просто. – Со вчерашнего бетона.

Прикосновение было мимолетным, но оно словно обожгло ее. По телу пробежала волна огня, собравшись в тугой, трепещущий узел глубоко внутри. Она отпрянула, как от электрического разряда, ее кожа горела там, где коснулся его палец. В его глазах что-то мелькнуло – понимание? Удовлетворение? Он увидел ее реакцию. Увидел и запомнил.

– Я… мне нужно на встречу, – прошептала она, чувствуя, как дрожат колени. Не от высоты. От него.

– Хорошо, – он кивнул, и его взгляд на мгновение задержался на ее пересохших, приоткрытых губах. – Думайте над хаосом.

Спуск был еще более мучительным. Каждый шаг напоминал о его прикосновении, о его тепле, о его воле, которая заставила ее подняться сюда. Она села в машину и несколько минут просто сидела, положив ладони на горячее лицо. На лбу горело. И не только на лбу. Все ее тело было единой зоной странного, непривычного напряжения. Ей хотелось выть от досады и… от желания. Желания, чтобы этот взгляд, этот голос, это присутствие снова было рядом.

Он назвал ее дерзкой. Но настоящая дерзость была в нем. В том, как он смотрел. В том, как он нарушал пространство. В том, как он одним касанием разбудил в ней что-то давно и крепко уснувшее. Что-то голодное.

Она тронула свое отражение в зеркале заднего вида. Растрепанная женщина с дикими глазами и грязным пятном на лбу, которое она теперь отказывалась стирать. Это была его метка. Первая. И, как она смутно догадывалась, далеко не последняя. Он всколыхнул не только ее творческий дух. Он всколыхнул ее. И теперь, что бы ни было дальше, назад пути не было.

Глава 3. Тихий саботаж. Голод.

Грязь со лба она стерла только дома, стоя перед зеркалом в ванной. Вода окрасилась в сероватый цвет. Она водила мочалкой по коже, пока пятно не исчезло, но ощущение осталось. Не жар, а глубокий, внутренний зуд, будто под кожей зашевелились намыленные угли. Его прикосновение было точным, почти хирургическим, и оно нашло спящую, забытую точку в ее нервной системе.

Весь вечер она была сама не своя. Руки Дмитрия, привычные и тяжелые, на талии вызывали не тепло, а раздражение. Его запах, дорогой и чужой, резал обоняние после дикого, первобытного коктейля бетона, пота и металла с той площадки. Когда он отвернулся и уснул, она лежала в темноте, и ее тело было единой струной, натянутой до предела. Руки под одеялом сами собой повторяли движение. Она гладила собственное бедро, представляя, что это не ее рука, а его – шершавая, испачканная, властная. От этой мысли по телу пробежала дрожь, и в самой глубине, там, где уже годы царила тихая анестезия, слабо заныло, требуя внимания.

Она встала, прошла в кабинет, и в темноте, при свете настольной лампы, начала рисовать. Но линии выходили не трещинами. Они выходили им. Схематично, но узнаваемо: резкий угол челюсти, линия скулы, изгиб шеи, переходящий в мощные плечи. Она рисовала его руки. Помнила каждый сустав, каждую прожилку. Руки, которые могли разорвать металл и… коснуться ее с такой обжигающей нежностью. Она зажмурилась, и ее собственная рука скользнула под растянутый край футболки, коснулась живота. Кожа была горячей. Она представила, что это не ее пальцы, а его. Грубые подушечки, цементная пыль, царапающая нежность… Она отдернула руку, как от огня, сгорая от стыда и возбуждения. Это было безумие. Она не знала этого человека. Но тело, предавшее ее тело, уже выбрало его.

На площадке «Кристалл». Ночь.

Гордей не спал. Он редко спал по ночам. Стоял в своей студии на другом конце города, перед огромным окном, и курил, глядя на огни. В руке он сжимал комок глины, бессознательно придавая ему форму. Получался изгиб. Нежный, плавный, женственный. Он посмотрел на него и чертыхнулся, раздавив глину в кулаке.

Она. Эта Алиса.

Он представлял ее снова и снова. Как она стояла на площадке, растрепанная ветром, с вызовом в глазах и страхом в каждом мускуле. Как ее кожа, нежная и явно не знавшая солнца, вспыхнула розовым под его прикосновением. Он сделал это нарочно. Провокация. Но он не ожидал такой реакции. Такой немой, всепоглощающей отдачи, которая ударила в него, как ток. Он почувствовал ее дрожь. Увидел, как зрачки расширились, поглощая свет. И в тот миг он захотел не просто ее идеи. Он захотел ее. Грубо, без церемоний, прижать к холодной стене «Кристалла» и заставить выть от того же темного огня, что пылал теперь в нем.

Он с силой потушил сигарету. Нет. Она не из тех. Она – хрупкий, заблудившийся хрусталь в мире его железа. Ее дерзость – от отчаяния, не от похоти. Она замужем. У нее ребенок. Он видел бледную полоску на пальце, где когда-то было кольцо. Идиот. Он всегда тянулся к сложному, к запретному, к тому, что нельзя просто взять.

Но тело его не слушало доводов разума. Он помнил запах ее волос – шампунь и городскую пыль. Помнил, как обтягивала кофта ее грудь, когда она дышала, взбираясь. Он сжал кулаки, чувствуя, как напряжение собирается внизу живота, тяжелое и настойчивое. Он давно не чувствовал такого голода. Не физиологического. Душевного. Голода по чьей-то настоящей, не притворной дрожи. По чьему-то взгляду, который видит не архитектора Гордея, а просто мужчину. Опасного, неудобного, желающего.

Он набрал ее номер. Не думая. Просто чтобы услышать ее голос, сонный, хриплый от неожиданности. И когда она сказала «Я дома», его охватила дикая, иррациональная ревность. К тому, кто был с ней в этом «доме». К тому, кто имел право касаться ее ночью.