Ксения Корнилова – Поиграем? (страница 2)

Машину качнуло в правую сторону, колесо попало в заледеневшую за ночь длинную глубокую лужу. Треск льда привел в чувство, вырвал из так некстати всплывших воспоминаний.

Эвелин не хотела ничего вспоминать. Если бы ее спросили, сама с трудом смогла бы ответить, почему вдруг решила поехать именно сюда, но… Возможно, потому, что больше некуда?

Впереди виднелась стоянка для отдыха. Небольшой клочок земли, залитый асфальтом, который успел потрескаться за долгие годы, неказистое одноэтажное здание примерно пяти метров длинной, в котором располагались туалетные комнаты. Оно выглядело так непривлекательно и пахло так отвратительно, что, казалось, лучше уж потерпеть до пункта назначения или попробовать пристроиться за еще покрытыми пожухлыми листьями кустами.

– Не удивлюсь, если там прячется какой-нибудь жуткий урод, – пробормотала Эвелин, не решаясь даже выйти из машины, и вздрогнула, испугавшись собственного голоса – неожиданно хриплого из-за долгого молчания.

Вокруг, куда хватало взгляда, не было ничего, кроме высоких елей, черных и совершенно голых снизу и бледно-оранжевых почти у самой взъерошенной макушки, уходящей далеко ввысь, метров на тридцать, если не все пятьдесят. Слева дорогу подпирала почти отвесная стена размокшей после недавних дождей скалы, а справа, прямо за прямоугольником стоянки для отдыха, простирался лес, который уходил чуть вниз и дальше до едва слышной отсюда бурлящей реки. Спереди и позади дорога огибала скалу, так что никогда не знаешь, кто вывернет из-за поворота.

Эвелин бросила взгляд на экран телефона, почти полностью разряженного, и нахмурилась: ехать еще целый час, и совсем скоро и вовсе нельзя будет остановиться – по правую сторону появится ущелье, тянущееся почти до самого поселка, куда она направлялась. Только последние километра два дорога будет лежать через поля, а дальше только мост и…

Ничего не оставалось. Терпеть невмоготу, но мысль о том, чтобы нарваться на незнакомца в поредевших с приходом осени кустах, пугала больше, чем здание с обшарпанными светло-серыми в темных подтеках стенами и пустыми глазницами окон. Эвелин на секунду задумалась, стоит ли закрывать машину или лучше оставить открытой на тот случай, если захочется побыстрее уехать отсюда подальше – вдруг там и правда прячется какой-нибудь урод? – подошла к багажнику, едва коснулась покрытой пылью крышки, нервно сглотнула, уцепилась пальцами за нее в попытке открыть. Заперто. Еще раз оглянулась по сторонам и в итоге решила, что вероятность встретить людей на дороге гораздо меньше. За последние четыре или пять часов она не видела ни одной машины, кроме тех, что ржавели и рассыпались у деревянных домиков безымянных деревень, почти вымерших за те годы, что она сюда не приезжала, а ведь раньше они с родителями останавливались там, чтобы купить парного молока и свежеиспеченного хлеба, потискать шелудивого кота или поиграть с лохматой, в колтунах, собакой, страшной ровно настолько, чтобы боялись случайные прохожие, но на самом деле доброй и приветливой.

Зловонный запах ударил в нос. Прижав ладонь к лицу, девушка огляделась по сторонам. Пустые банки и разбитые бутылки свалены в углу, там, где виднелась груда старого тряпья, очевидно ставшего лежанкой, где удавалось провести пару ночей или даже недель в тщетной надежде однажды что-нибудь изменить. Рядом, почти у самого входа в туалетные кабинки, кто-то разбросал фантики от конфет и бумажные пакеты, какие дают в дешевых забегаловках, торгующих фаст-фудом. В голову пришла мысль: “А вдруг “хозяин” вернется?”, и захотелось сбежать поскорее, но терпеть больше не было сил.

Эвелин в два шага оказалась у перепачканной липкой субстанцией двери в кабинку, аккуратно подтолкнула ее ногой и вошла внутрь, надеясь на то, что не успеет задохнуться из-за нехватки воздуха и не придется умирать здесь, в этом зловонии, чтобы не стать посмертной игрушкой того самого извращенца, кто решил сделать это место своим домом.

– С него станется, – пробормотала девушка, с отвращением посмотрела на перепачканный экскрементами унитаз с отколотым боком и прикрыла за собой дверь.

Еще через пять минут она сидела в машине. Как раз вовремя – кусты, обвешанные грязно-коричневыми листьями, дрогнули и изрыгнули на стоянку для отдыха нечто, отдаленно напоминающего человека в длинном, ниже колен, свалявшемся пуховике с оторванным правым карманом.

Взвизгнули шины, в воздух выстрелила мелкая крошка искореженного временем асфальта, машина вырулила на дорогу и скрылась за поворотом.

***

К полуночи в здании не осталось почти никого, кроме охраны и еще нескольких человек, которые судорожно доделывали срочные указания начальства, – случаются такие, которые нельзя отложить.

Через панорамные окна во всю стену виднелся переливающийся огнями город, вовсю отмечающий наступившую пятницу. До двадцать пятого этажа почти не долетали сигналы автомобилей, перекрикивание водителей, пьяный смех шатающейся по улицам молодежи, назойливая реклама распахнувших с радостью двери кафе и ресторанов и музыка, звучащая чуть громче, чем следовало, из маленькой лавки, где торговали дисками и пластинками.

Кабинет, в котором за простым прямоугольным белым столом сидела Энди Джонс, выделялся из остальных не только размерами, но и нетипичным для обычного руководителя крупной корпорации дизайном. Наверное, потому, что редко эту должность занимала женщина, особо не стремящаяся к напускной роскоши. Рабочий стол, удобное кресло, длинный стол для посетителей со стульями, стеклянный шкаф, кадка цветов, исписанная черная доска, несколько карт и планов, развешанных по стенам, небольшая кофеварка с набором капсул любимого chocochino, небольшая софа в самом углу, где можно поспать, когда совсем не получалось найти ни сил, ни смысла ехать домой, что случалось все чаще. Здесь она превращалась в ту, кем являлась всю жизнь, – достигатором и перфекционистом, ставила на кон все, чтобы оказаться первой, преуспеть, пусть даже приходилось идти “по головам”. “Пускать пыль в глаза” партнеров и заказчиков Энди предпочитала в специально обустроенном зале для совещаний, который “кричал” о богатстве и намекал на надежность компании.

В коридоре послышались неторопливые шаги – охранник обходил здание, то и дело останавливался и заглядывал в кабинеты, чтобы убедиться, что все в порядке. Дверь с табличкой “Энди Джонс” открыть не решился, помялся несколько секунд, возможно, даже положил перепачканные крошками чипсов пальцы на хромированную ручку, но вскоре ушел, оставив ее опять в одиночестве.

В привычном одиночестве.

Глаза болели от напряжения, голова соображала с трудом. Организм отказывался и дальше функционировать в привычном режиме – то ли возраст не тот, то ли виной тому недавняя простуда. Надо ехать домой, но страшно даже представить, что придется снова остаться одной в большом доме, построенном по личному заказу только в прошлом году. Здесь хотя бы дремал у мониторов этот нерешительный охранник, а там…

Там появлялось время для мыслей, с каждым днем, с каждой неудачной сделкой, с каждыми провальными отношениями, которые становились все навязчивее и страшнее. В них не хотелось признаваться даже себе, не то что пойти к психологу или рассказать об этом единственной подруге, которая еще соглашалась выносить странную дружбу с встречами раз в год и редкими поздравлениями с предстоящими праздниками. Все остальные плюнули, перестали общаться. Можно позвонить матери, но они не были близки. То ли из-за излишнего внимания старшему брату, с самого раннего возраста вытворяющему такое, что другие никогда не попробуют за всю жизнь, то ли из-за того случая, после которого родители развелись и им втроем пришлось переехать.

Ключи от машины, маленькая дамская сумочка, теплое светло-голубое, оттеняющее глаза пальто.

К черту все! После атаки хакеров на крупные компании города, умудрившихся стянуть со счетов приличные для группы людей, но незначительную даже для одной многомиллиардной корпорации сумму, информация просочилась в новости, акционеры словно взбесились, совет директоров настаивал на улучшении защиты данных, бросив ее на передовую. “Если что-то случится – отвечать будешь ты”. Кто еще?! Приходилось разгребать это дерьмо самой…

Энди закрыла кабинет на единственный ключ, но вдруг – впервые в жизни – подумала, что вряд ли вернется сюда. Она не знала, откуда вдруг возникла эта мысль, но не испугалась, а почувствовала облегчение.

Давно пора покончить с этим.

Ключ остался в замке. Брелок в виде изогнутой ящерицы, подаренный давно маленькой дочкой одной из коллег, болтался и терся о дверь, пока девушка, ускоряя шаг, направлялась к лифту.

К черту все. Она слишком устала, чтобы продолжать эту бесконечную гонку.

Дом встретил темными окнами. Иногда Энди облегченно вздыхала, радуясь тому, что живет одна, – не придется ни перед кем оправдываться или разговаривать. Но в такие дни, как сегодня, жизненно необходимым становилось хоть чье-то присутствие. Нужен тот, кто поможет передумать.

Но никого не было.

Как всегда в такие дни – а они случались все чаще, – Энди вспомнила отца. Они не виделись с тех самых пор, когда мать, погрузив в машину четыре набитых доверху чемодана и обоих детей в машину, выехала со двора небольшого, в два этажа, дома и навсегда оставила позади то место, где они вчетвером были немного счастливы. Хотелось его найти, позвонить, бросить все и приехать за несколько часов и почти тысячу километров в тот самый поселок, пусть он тысячу раз заброшен и дома совсем развалились. Хотелось забыть острые, словно колючая проволока, обвивающая горло, слова матери, ненароком брошенные в тот самый день, когда Энди впервые решила найти его: “Он умер. Извини, я не говорила тебе…”.